— “Вот так всегда”, — стучит в висках, ритмично, как отбойный молоток. — “Доггерс просто родился с другим лицом, с другим телом. И всё. Ему всё достаётся просто так. Девушки, деньги, дурацкая, пошлая слава. А я... я с отличием учусь на филфаке, знаю наизусть кучу стихов, а должен стоять за стойкой, обслуживать успешных людей.”
Он — никто. Его ум, его начитанность, его сложный, запутанный внутренний мир — никому не нужны. В нашем мире ценятся только глянцевые обложки, накачанные бицепсы и умение не думать.
— Работаешь тут, значит, понимаешь, чем мы занимаемся? — Кай снисходительно похлопывает его по плечу, и прикосновение обжигает, как раскалённое железо. — Небось, завидуюшь? Расслабься, не каждый может. Нужна харизма, понимаешь? Смелость. А не умные книжки читать. Хотя, — он снова окидывает Тимa насмешливым взглядом, — может, подтянешься? Нам всегда нужны статисты. Можешь изображать доставщика пиццы в сценах “женатый мужчина изменяет”. Ха-ха!
Он поворачивается и уходит, даже не дожидаясь ответа, оставив за собой шлейф дорогого, терпкого парфюма и ощущение полнейшей, тотальной ничтожности, которая давит на плечи тяжелее любого чемодана.
Тим стоит, как вкопанный, его пальцы белеют от того, как сильно он сжимает из в кулак. Внутри всё закипает. Гнев, направленный и на Кая, и на себя, и на всю эту несправедливую вселенную… Настроение безнадёжно испорчено, разбито вдребезги.
Следующие несколько часов проходят в густом, сером тумане. Он механически готовит кофе, моет посуду, улыбается клиентам — кассир-автомат, внутри продолжает бушевать шторм. Бесит. Бесит эта вопиющая несправедливость. Бесит его собственная беспомощность. Бесит, что он не нашёл ничего, что мог бы бросить в ответ: ни остроумной шутки, ни язвительного замечания. Просто проглотил унижение, как всегда.
Наконец, смена заканчивается. Парень сбрасывает ненавистную зелёную жилетку, пахнущую чужим кофе, чужими разговорами и чужими жизнями, и, опустив голову, плетётся к своей каморке.
Комната встречает его удушающей теснотой и гулкой, безразличной тишиной. Он падает на узкую, скрипучую кровать и смотрит в потолок. Из-за стены доносятся приглушённые, бессмысленные звуки телевизора соседа. Тим закрывает глаза, но под веками снова возникает ухмыляющееся лицо Кая Доггерса… успешного, наглого, самодовольного, востребованного — того, кто имеет всё, не прилагая умственных усилий, того, кого желают.
А он — просто Тим Дэвидс. Бариста. Девственник. Неудачник. И, кажется, это его клеймо, его тень, от которой не убежать даже на другой континент. Она настигает его здесь, в этой душной комнатке, в самом сердце города иллюзий.
Жеребец. 3 глава
Рассвет в Лос-Анджелесе еще не рассеял ночную прохладу, но город уже гудит низким, неумолчным гулом. Тим Дэвидс стоит на почти пустой остановке, втянув голову в плечи от утреннего ветерка. Он чувствует себя песчинкой, затерянной в гигантском механизме. Впереди — еще один день, еще одна смена. Мысль о рабочем дне и о Кае ложится на плечи тяжелым, невидимым грузом.
Подъезжает автобус. Его салон пропах старыми сиденьями, дешевым дезодорантом и едва уловимым ароматом чужой усталости. Тим находит свободное место у окна и прижимается к холодному стеклу, наблюдая, как мимо проплывают одинаковые дома, заборы, рекламные щиты. Он ловит на себе случайные взгляды других пассажиров — сонные, равнодушные, — и ему кажется, что каждый из них видит его насквозь. Видит его неуверенность, его страх, его стыд. Он — чужой в этом городе, в этой жизни, и автобус будто везет его не на работу, а на очередное добровольное унижение.
Парень выходит на своей остановке и медленно бредет к массивному, безликому зданию студии “Эклипс”. Каждый шаг дается с трудом. В подсобке, пахнущей старым кофе и моющими средствами, он снова надевает свою униформу — зеленую жилетку баристы. Ткань грубая и безразличная, она словно впитывает в себя все его сомнения и тревоги. Он чувствует, как эта одежда меняет его, делает частью фальшивого интерьера, еще одним предметом в этой ретро-стилизации под названием “Бинго”.