Заняв место за кассой, Дэвидс натянуто улыбается жгучей брюнетке, заказывающей тройной эспрессо. Тима пронзает мысль: “Она видит во мне лишь прислугу, способную только на выдачу кофе”. Эта мысль гложет его изнутри.
Вскоре в кафе вваливается шумная пара — самовлюбленный парень с выхоленными руками и фигуристая блондинка с силиконовой грубью и пустотой в глазах. Они выбирают еду с преувеличенной серьезностью, будто решают судьбы миров.
— Не волнуйся, детка, сегодня в кадре я сделаю тебе так, что ты забудешь, как тебя зовут, — говорит парень, проводя пальцем по ее оголенной спине.
Девушка закатывает глаза, но на ее губах играет подобострастная улыбка.
— С тобой я всегда стону по-настоящему, — льстиво отвечает она, томно вздыхая. — Твоя “игра” — это нечто. После тебя все остальные кажутся мальчишками.
Парень бросает взгляд на Тима, и его лицо искажается легкой, почти инстинктивной неприязнью.
— Пару сэндвичей с тунцом и сыром. И два эспрессо, — бросает он, словно делая одолжение, и отворачивается, даже не дожидаясь подтверждения.
Тим молча кивает, пробивает заказ, чувствуя, как жар стыда снова разливается по его щекам. Они уходят, оставив за собой шлейф дорогого парфюма и пошлых разговоров. Тим смотрит им вслед, и внутри закипает знакомая, горькая зависть. Они живут в другом мире. В мире, где их тела — это валюта, пропуск в жизнь, полную легких денег и мимолетных связей, а его собственное тело, его ум — никому не нужны!
Следующей в очереди оказывается девушка в очках, одетая скромно и опрятно — темная юбка ниже колена и мягкий, светло-бежевый свитер. По бейджику Тим понимает, что она из бухгалтерии. В ее глазах нет привычной пустоты или надменности.
— Доброе утро, — говорит она тихим, но твердым голосом. — Можно, пожалуйста, чикен ролл и ванильный милкшейк? Спасибо.
Ее “спасибо” звучит так искренне и тепло, что Тим на секунду теряется. Он кивает и готовит ее заказ. Отдает ей поднос с едой и украдкой наблюдает, как незнакомка устраивается за столиком у окна, достает книгу в потрепанном переплете. Она кажется ему островком спокойствия и нормальности в этом бурлящем море пошлости и цинизма. В его груди что-то щелкает — слабая, робкая надежда.
Может, стоит рискнуть? Пока нет клиентов, можно подойти, заговорить. Просто так. Вежливо. Спросить о книге. Сделать простой комплимент. Вдруг она не такая, как все здесь? Вдруг она увидит в нем не просто функцию, а человека?
Он заставляет себя взять тряпку для протирки столов. Его ладони становятся влажными, а сердце начинает отчаянно колотиться, словно пытаясь вырваться из груди. Он медленно двигается к ее столику, мысленно репетируя фразы. “Хорошая книга?” Слишком банально. “Часто тут обедаете?” Звучит как допрос. Каждая секунда приближения кажется ему вечностью, полной страха и смутной надежды.
Тим уже почти рядом, уже открывает рот, чтобы издать какой-нибудь звук, как вдруг его резко оттесняет в сторону чье-то мускулистое, непреклонное плечо.
— Эй, прости, дружище, не заметил! — бросает мимоходом высокий качок в обтягивающей футболке, даже не глядя на Тима. Он непринужденно опускается на стул напротив девушки, перекрывая собой Тима, как стеной. — Привет, красотка. Не видел тебя раньше. Новенькая в бухгалтерии?
Девушка сначала смущенно опускает глаза, краснея. Но качок сыплет отточенными, самоуверенными комплиментами, его улыбка ослепительна, а поза кричит о неприкрытой уверенности. Через пять минут она уже смущенно улыбается в ответ, ее щеки горят румянцем, и она записывает ему в телефон свой номер.
— Позвоню, Элиза, — подмигивает он, вставая, и уходит, победно расправив плечи, даже не оглянувшись.
Тим застывает с тряпкой в руках, чувствуя себя абсолютно прозрачным, невидимым, немым. Он так и не сказал ни слова. Его робкая попытка установить связь разбита вдребезги одним лишь появлением кого-то более сильного, красивого, уверенного. Он снова проиграл, даже не вступив в бой.
И тогда он замечает его. Из-за угла, прислонившись к стене, за всем происходящим наблюдает Кай Доггерс. Он скрестил руки на груди, и на его лице играет язвительная, все понимающая ухмылка. Он ловит взгляд Тима и медленно, насмешливо, почти с жалостью качает головой. Этот безмолвный жест красноречивее любых слов. Он будто говорит: “Я же предупреждал. Ты — никто. Ты — фон. И это твоё место. Навсегда”.