— Ты увидишь, куда идти, — если бы статуи могли улыбаться, она сейчас подарила бы мне самую снисходительную из улыбок.
— Хорошо, — я едва успела сказать это, как статуя исчезла.
Просто растаяла в воздухе, оставив холод и погасшие в какой-то момент свечи. Только после этого люди вокруг задвигались, словно пробудившись ото сна. Все они выглядели изумленными, кроме моей бабки. Ильгом глянула на меня, оценила мою потрясенную физиономию и ровно произнесла:
— Увы, сегодня ничего не получилось. Духи не были благосклонны к нам.
Все принялись обсуждать неудачный сеанс, и под шум разговора мы откланялись. Ночью мне снилась сожженная зноем степь, гряда небольших холмов, и на одном — знакомый массивный силуэт. Я шла сквозь море пыльных трав, вдыхала жаркий воздух древнего мира и чувствовала себя…спокойно? Да, редкостное умиротворение внушало все, что я видела вокруг.
Проснулась я бодрой, словно надышалась чего-то тонизирующего там, в своем сне. Бабка тоже выглядела довольной. За завтраком она непринужденно поинтересовалась:
— Ты уже знаешь, где будешь искать бусины?
— Обычно они находят меня сами. Искать бесполезно, мы пробовали, и ничего не вышло.
Бабка заулыбалась.
— Должно быть, чувствуют в тебе свою. Это хорошо, что они даются тебе. А что ты думаешь делать, когда соберешь все наследство?
Это был очень сложный вопрос. Чтобы не утонуть в пространных рассуждениях, я просто пожала плечами:
— Наверное, буду жить обычной жизнью. Может, путешествовать, но в остальном…
Ильгом покачала головой.
— У тебя вряд ли получится. Никому из нашего рода не дано прожить спокойную жизнь. Так же, как тебя находят частицы ожерелья, всем нам вечно подворачиваются приключения, трудности и прочее. Даже если…у тебя есть мужчина?
Чертов румянец, от которого я было совсем избавилась, снова опалил мне щеки.
— Да, есть.
— И что, — без всякого стеснения продолжала допрос бабка, — он хорош?
— Да. Он умный, сильный, и очень любит меня, — договорив, я поняла, что давно знаю это.
Никаких легкомысленных влюбленностей, страстей и перепадов настроения, — просто ровное, зрячее чувство, которое будет со мной. По крайней мере долго, может быть, — всегда.
— Правда, он…все время старается оградить меня от опасностей, защитить… И я боюсь рассказывать ему о нашем наследстве.
— Ну, — бабка огладила мое плечо, словно утешая, — оградить тебя невозможно, защитить разве что, да и то… А кстати, от кого это он собрался оберегать тебя?
— Есть там один, — при воспоминании о Челищеве я злобно лязгнула зубами. — Долгожитель, вроде вас, бабушка. Он нам и дома, в XVIII веке, изрядно насолить успел, а еще мы его во время Смуты встретили. И вот странность: он, как меня увидел, испугался до крайности, решил, что я его смерть. А потом…
Мой леденящий душу рассказ о контакте со Смертью бабка выслушала без всякого сочувствия.
— Должно быть, ты вольна в его жизни и смерти, вот он и почувствовал это.
— Вольна?
— Ну да, когда-нибудь тебе придется решать, жить ему или умереть.
— Так он же…бессмертный.
— Каждому, девочка, отмерен свой срок. Рано или поздно все мы уходим на круг перерождения. Кто знает, не тебе ли придется отправить его туда? А что до Смерти, приходившей к тебе… Ты бродишь разными дорогами, и неудивительно, что тебе встречаются силы, желающие коснуться тебя или прибрать к рукам. Давай-ка съездим к знающему человеку, он посмотрит, что тебе дано, и чего следует опасаться.
Во мне тут же проснулся историк.
— О ком ты говоришь?
— Мы отправимся к Петру Бадмаеву, если тебе говорит о чем-нибудь это имя.
О да, я знала, кому бабка собиралась доверить мое обследование. Лекарь, знаток тибетской медицины, добровольно принявший православие, но душой все же человек насквозь восточный. Интереснейший человек, кстати. Только вот никакой уверенности не было в том, что Петр Александрович возьмется диагностировать такую сомнительную персону, как я.
Но невысокий седобородый мужчина, встретивший нас в гостиной дома на Поклонной горе, был совсем не заносчив. Он попросту обнялся с бабкой и приязненно оглядел меня.