— У Карла Витольдыча пропадает наш Феденька, днюет и ночует у мастера. Вот и нынче еще не объявлялся.
— Станет знатный кукольных дел мастер, — молодец Федор Дементьевич, всерьез ухватился за выпавшую возможность повысить квалификацию. — А о чем это вы разговаривали, когда я вошла?
— Да о Марфушке, бестолочи, — с досадой проговорил дядюшка. — Хоть бы весточку какую сумела подать. Ведь что думать, не знаем. Может, сладилось все у нее с аспидом-то, живут себе припеваючи…
— Это вряд ли, — задумчиво выдала я.
Ой, не похожа была Марфа на счастливую новобрачную, отхватившую себе зазнобу по сердцу. Скорее на ребенка, страстно желавшего новую игрушку, и вдруг обнаружившую, что у вожделенного подарка острые зубы и ядовитое жало, например.
— Надобно это самоуправство прекращать, — решительно объявил Арбенин. — Завтра с утра доложу Андрею Ивановичу о наших делах, и спрошу совета, как быть.
Дядюшка как-то очень по-стариковски закашлялся и махнул рукой:
— Одна на тебя надежда, дорогой ты мой. Наше время, как видно, миновало, только и осталось тебя о милости просить.
— Не надобно просить, —Андрей нахмурился. — Сам все сделаю, что смогу. Не чужие, чай.
И посмотрел на меня. Откуда только взялось чувство, что мы одни? Я так же пристально смотрела на него, и взгляда было не отвести, и внутри опять разгорался горячий огонек желания.
— Поедем… — начал было он.
— Поедем, — сразу откликнулась я.
Мы так и таращились бы друг на друга, если бы не дядюшкин смех.
— Езжайте уж, голубки. Велю сани вам заложить, — и он удалился, оглядываясь на нас с видом законченного сводника.
Ехать в небольших санках, укрывшись медвежьей полостью, было уютно и весело. Хоть сумерки уже опустились на город, осенняя тьма миновала — лежащее вокруг заснеженное пространство будто светилось изнутри, добавляя Питеру легкомысленной хрустящей прелести. Мельком я пожалела, как быстро сменяются сезоны, покуда мы с Акулиной шастаем по моим семейным делам. Да уж, лето и осень миновали, как не было, и вот уж зима, до Рождества рукой подать.
—Просить тебя хочу, любушка моя, — тихо проговорил мне на ухо Андрей. — Не впутывайся ни во что, Христа ради. Не знаю, куда ты вечно путешествуешь, только уж больно много беспокойства выходит от этих вояжей. Здоровье-то не купленное, побереги себя. Мы уж тут своими силами обойдемся.
Прежнее мое «я», кажется, безнадежно утраченное, непременно вспылило бы, отстаивая свои женские права. Но та Полина, которой я стала, просто улыбнулась и поцеловала своего мужчину — очень нежно. И конечно добилась своего: разборки и уговоры прекратились, уступив место разнообразным нежностям.
Ступая через порог Арбенинской квартиры, я поняла, что на сей раз не испытываю никакого беспокойства, — только радость. И Андрей улыбался мне так, будто с нами уже никогда не должно было произойти ничего плохого. Он ловко растопил голландку, стоявшую в углу, извлек откуда-то пару бутылей вина, какие-то заедки, и подмигнул:
— Располагайся, Полина Дмитриевна, будь как дома.
Вот именно. Я чувствовала себя почти как дома. Не настолько, как посреди дышавшей жаром степи, в гостях у древней каменной бабы, но вольно и комфортно.
— Буду, — пообещала я. — Даже не сомневайся, Андрей Петрович.
Вечер и ночь мы провели с толком, не потеряли ни минутки из отпущенного нам на любовь и прочие приятности времени. Утром я проснулась от того, что кто-то тихохонько скребся в дверь. За окном все еще царила зимняя темень. Андрей спал так крепко, что пришлось осторожно растолкать его.
— Там не спится кому-то в ночь глухую. Поди открой. Или… не будешь?
— Буду, — кавалер был трогательно взъерошен, и моргал спросонья, как большая сова. — Может, дело какое.
Ранним визитером оказался хорошо знакомый мне Семен, коего мы так удачно пристроили к Челищеву в лакеи. Оглядев Арбенина в халате и меня, укутанную в одеяло, он коротко хмыкнул, но затем вежливо поклонился.
— Прошу прощения за беспокойство, господа. Я было к вам сначала отправился, Полина Дмитриевна, а там уж обсказали, где вас искать. От Марфы Васильевны вот весточка вам.