— Как бы ни было, там, в Тушино, оказалось, что моя кончина отодвинулась в неведомую даль. Поначалу я радовался: кто на войне не пожелал бы себе бессмертия? Однако шло время, я попробовал все, чего страшился не успеть в жизни, и на смену радости пришла скука. А однажды я понял, что все это не кончится вообще никогда…если я не придумаю способа вернуть себе обычное бытие, каким щедро одарены прочие люди. Тоска съедала меня день и ночь, но ничто не могло помочь моему горю.
И вот когда я пришел к мысли о необходимости возвращения в Смутное время, слуга принес мне с торга сплетню о семействе степняков, промышляющих всяким ведовством, и в числе прочего — путешествиями во времени.
Долго ли было навести нужных людей на донесение патриарху о степной крамоле, посетившей благочестивую столицу? Однако ваш предок оказался еще хитрее, чем о нем рассказывали. И он, и семейство его ускользнули от меня. Когда во главе специально отряженных людей я въехал на Корсаково подворье — его уж и след простыл.
С той поры я все силы и время свое тратил на поиск следов пропавшего степняка. Он будто сквозь землю провалился: ни в приказных книгах, ни в родословных росписях, ни в рассказах бывалых людей не попадалось о нем ровно ничего.
— Да вы манией обзавелись от скуки, любезный, — констатировала я.
Вот уж поистине, здоровых нет, есть недообследованные. Подтверждая мою теорию, Челищев взъярился и заорал наконец (впервые за все время нашего знакомства) в полный голос:
— Я должен был найти Корсака и заставить его поделиться способом обманывать время! Что вы понимаете в моей жизни! Если бы я мог попасть туда, в прошлое, я сделал бы все, чтобы не получить ранения и не оказаться в руках этого безумного старика-лекаря! Прожил бы, и умер, когда положено!
— Насчет лекаря не скажу, но вот вы, Викентий Ильич, определенно лишились рассудка, — насмешливо отметил Андрей. — Это же надо — во времени собраться путешествовать.
Я затихла, как мышь под метлой, все еще надеясь, что прямо сейчас объясняться не придется.
— Расскажите вашему аманту, Полина Дмитриевна, так ли я безумен, или в том, что я рассказал, есть здравое зерно.
— Потом поговорим, — отмахнулся амант. — Не до того нам нынче. Скажите лучше, зачем вам сдалась Марфа Васильевна?
— Ну как же, — огорчился Арбенинской недогадливости Викентий, — она ведь тоже Корсаковой крови. Стало быть, может отворять те двери, кои другим недоступны. Знаю, что она не прямая наследница, но мне и того довольно. Мы, кажется, подъезжаем. Прошу вас не препятствовать мне, господа. Не то с моей супругой может случиться какое-нибудь несчастье.
Андрей взял у одного из своих заряженный пистолет, и показал оружием в сторону дома.
— Ступайте аккуратнее, Викентий Ильич. Любой неверный шаг может привести вас туда, куда вы так стремитесь попасть.
— Куда это? — Челищев смотрел удивленно.
— Ну как же? К смерти. Вам же так хочется завершить свое долгожительство…если вы говорите правду.
Марфа еле переставляла ноги и выглядела — краше в гроб кладут, поэтому я поторопила мужчин:
— Шевелитесь бодрее, господа.
Дядюшка, как и всегда, был готов к любым неожиданностям. Он вышел нам навстречу, гостеприимно улыбаясь, словно к нему пожаловали какие-то особенно дорогие гости, а не враг с заложницей в руках. Сопровождал его Федор, нахмуренный и мрачный, и Карл Витольдович, спокойный и даже чем-то обрадованный.
— Дядюшка, у нас тут вот какая катавасия образовалась, — я повела рукой в сторону Челищева. — Требует прохода в наш коридор. Посоветуйте нам, неразумным, как поступить?
— Ну, коли требует, — не станем чинить ему препоны. Прошу вас вниз, в подвал, гости дорогие, — родич мой был так безмятежен, что я уверилась окончательно; в его рукаве припрятан некий увесистый туз.
Арбенинский «ОМОН» мы оставили наверху. Впереди шел Федор, за ним — Викентий с Марфой, потом Андрей, с пистолетом наготове, а после него и все остальные. Наше фамильное задверье снаружи выглядело, как обычно, и Челищев оглядел его с недоверием.
— Не старайтесь обмануть меня. Это и есть то, что я искал столько лет??
— Оно самое, дражайший Викентий Ильич, — пропела я.
Дядюшка с самым доброжелательным видом отпер заветную дверцу и обернулся к Викентию.