Можно было не торопиться, — откуда-то я знала это, — просто медленно брести сквозь травяное море, дышать горячим ветром моей древней родины и осознавать, что наконец я попала домой. Удивительно, ведь я чувствовала себя дома и в холодном, сыром Петербурге. Но здесь было совсем другое дело. Во мне как будто проснулось существо из каких-то чудовищно давних времен, непохожее ни на прелестницу Аполлинарию, ни на серую мышку Полину. И оно, это существо, испытывало истинный восторг от возможности побывать там, где когда-то, многие столетия назад, было счастливо. Я даже не знала, была ли человеком в бесконечной глубине веков. Может, летала под небесами безмятежной птахой или топтала бесконечную степь сильной кобылицей? Разве теперь узнаешь? Да и неважно это.
— Что ты еле двигаешься, словно не видишь, куда должна прийти? — оказывается, пока я погружалась в далекое прошлое, ноги сами донесли меня до обиталища каменной бабы.
Она смотрела поверх меня совершенно бесстрастно, но, если бы статуи могли ворчать, ее голос наверняка звучал бы ворчливо. Я ждала продолжения монолога, но она не проронила больше ни звука, покуда я не взобралась на холм и не склонилась перед ней в вежливом поклоне.
— Долго же ты добиралась ко мне, — точно, она ворчит, просто лицо не меняется, да и как оно может меняться у каменного изваяния?
— Простите, раньше не вышло.
— И чем это ты была занята?
— Спасала сестру от злодея, — честно созналась я.
— Убила его? — это прозвучало совсем не кровожадно, скорее с академическим интересом.
— Да Госп… боги с вами. Мы просто отдали его душу в руки Эрлик-хана. Нам осталась оболочка. Скучная и туповатая, по-моему. Но зато безопасная.
— Эрлик-хан любит такие жертвы, дух человеческий ему сладок не менее, чем плоть, — можно подумать она, что ни день, отправляет хозяину нижнего мира такие подношения.
— Вам, наверное, скучно здесь стоять? — сама не знаю, с чего я спросила об этом.
— Привычно, — откликнулась статуя. — Мимо меня идет жизнь, проходит время, но плыть в этом потоке — не моя судьба. Моя судьба — смотреть, видеть и помнить.
Я только завистливо вздохнула. Не то чтобы мне хотелось окаменеть и стоять веками на одном месте, но вот видеть, — видеть я бы очень хотела! При одной мысли о том, сколько событий пронеслось мимо каменной знакомицы, у меня кружилась голова. Должно быть, эти чувства отразились на моей физиономии целиком и полностью, потому что баба вдруг сказала:
— Ты хочешь посмотреть? Садись вот здесь, прислонись ко мне, и я покажу, что видела. Только я не знаю, что сможешь увидеть ты. Всего было слишком много.
Опасаясь, как бы статуя не передумала, я поспешно плюхнулась у ее основания, прислонилась к нагретому солнцем боку и закрыла глаза. Сперва ничего не происходило. Потом откуда-то из глубины изваяния послышалось низкое гудение, постепенно оно сложилось в подобие монотонной, повторяющейся мелодии, похожей на звучание варгана. И я увидела.
Картины прошлого то неторопливо плыли передо мной, то мчались галопом, как запаленные скачкой кони, иногда путались, наслаивались одна на другую, иногда вспыхивали и пропадали прежде, чем я успевала их рассмотреть. Ясно было одно: мир степи пребывал в постоянном движении, не прекращаемом ни на миг.
Кочевники готовили стойбище: привязывали коней у сколоченной наскоро коновязи, ставили шатры, разжигали костры, садились возле, говорили и пели, а над ними медленно разгорались в чистом темном небе частые звезды.
Воины ехали на битву, сшибались с врагом так, что под копытами их коней сотрясалась земля, кровь была повсюду, она смешивалась с пылью и впитывалась в почву, красила ее в жуткий бурый цвет.
Медленно двигалась пышная процессия, в золоте и ярких тканях. Над головами всадников развевались узкие, как змеи, флажки. В носилках ехала девушка, почти ребенок, накрашенная ярко, словно кукла. Личико ее бесстрастно поворачивалось то в одну, то в другую сторону. Отчего-то я знала, что жить ей оставалось совсем недолго.