— Андрей Иванович давеча был зван ко двору, ее величество изволила расспрашивать о своем двойнике и судьбе Челищева. Дескать, почему негодяй по сей день не под следствием. Пришлось поведать ей о нас, о том, как ты спасала Марфу Васильевну, ну и о прочем. Государыня проявила интерес, велела привести нас к ней для беседы. Так что готовься, Полина, будем…беседовать.
Звучало все это довольно угрожающе. Неизвестно, что именно поведал Елизавете Петровне Арбенинский начальник, — а ведь от этого зависело, что именно следует говорить нам. Впрочем, Ушаков собирался отправиться на аудиенцию тоже, а значит, мог помочь, если ситуация станет особенно опасной.
Бог весть, что захочет от нас императрица. Рассказывать ей о нашем семейном задверье и о Корсаковом ожерелье, конечно, ни в коем случае нельзя. Но что наплести взамен, дабы история с Викентием выглядела хотя бы отчасти правдоподобной, я и понятия не имела. Надо было срочно что-то придумать, невинное и убедительное, чтобы позабавить Елизавету, но не привлечь при этом ее чересчур пристального внимания.
Я глубоко задумалась «о делах наших скорбных», и пребывала в задумчивости до тех самых пор, покуда перед нами не распахнулись двери дворцовой гостиной, и о нас не объявили — громко и торжественно.
Реверанс удался мне почти безукоризненно, не зря тренировалась перед зеркалом. Проделав его, я аккуратно распрямилась, отступила за спины мужчин и принялась потихоньку осматриваться. Обстановка была роскошная, однако повсюду красовались следы безалаберности, неряшливости и даже некоторого разгильдяйства. На столе, в серебряной тарели валялось объеденное подгнившее яблоко, по полу рассыпались из корзины вышивальные нитки, бархатные подушки на обитом шелком диванчике выглядели подозрительно засаленными.
Правда, сама императрица блистала: парчовое платье украшала вышивка цветами и птицами, высокую прическу перевивали нити крупного жемчуга, а лицо было раскрашено так ярко, будто Елизавета собиралась играть на сцене. Да и вела она себя, надо признать, соответственно.
— Что ж, слуги мои верные, вы злодея, замышлявшего меня на куклу заменить, в каземат не посадили? Вот ты, молодец, поведай нам, — и царица указала веером на Андрея.
Это вместо приветствия. Арбенин, нисколько не смущенный, слегка поклонился и приступил к рассказу. Послушать его, так выходило, что мы не столько выручали из беды мою кузину, сколько непрерывно радели за Отечество в целом и благополучие государыни лично. Как ему удалось настолько вывернуть факты, я и уследить не пыталась. Но в конце мой кавалер несколько замялся: с ходу сочинить, с чего это злодейский Викешка Челищев превратился в мирное, безвредное существо, не мог даже он. Андрей коротко глянул в мою сторону, как будто попросил помощи. Видно, подошел момент моей сольной партии.
Нужно было соображать быстро, очень быстро, не то как бы не пришлось посвящать государыню в наши секреты. Ни к чему это. Да что там, даже малюсенькая часть раскрытых Корсаковских тайн могла принести нам кучу неприятностей. Я прикрыла глаза, сосредоточилась и быстро перебрала все варианты, которые у нас имелись. По всему получалось, что в дело годился лишь один из них.
— Позвольте, ваше величество, и мне слово молвить, — самым верноподданническим тоном попросила я.
Елизавета недовольно поджала губы. Ну конечно, насколько мне был известен характер императрицы, больше всего ей нравилось иметь дело с мужчинами, желательно молодыми и бравыми. Но через мгновение монархиня одержала верх над женщиной.
— Ты Полина, Корсакова Алексея Матвеевича племянница?
— Точно так, государыня. Я благодарна, что вы изволили вспомнить меня.
— Что ж, говори. Нам полезно будет выслушать всех участников сего странного дела.
— Виной всему случившемуся — мои опыты, государыня.
Брови Елизаветы приподнялись.
— Опыты?
— Точно так. В Европах нынче в большой моде гипнотическое воздействие на мозг человека, наука сложная, требующая умения. Волею судеб я оказалась способна к ней. И когда жизнь моей родственницы была в крайней опасности, не смогла совладать с собой. Атаковала гипнозом мозг Челищева, но не рассчитала силы воздействия, и вышло так, как вышло. Злодей утратил не только разум, но и все воспоминания. Так что пользы следствию от него с того момента ни малейшей не было, а покарала я его, хотя и без разумения, но жестоко. Вы, как персона, известная своим милосердием, конечно, понимаете, сколь тяжкое наказание определил Челищеву Господь. Отныне его память — пустыня, выжженная моим неумелым приказом. И весь остаток дней своих он проведет в неведении о том, кем был прежде.