Императрица задумчиво качала головой.
— В твоих словах есть резон. Этак наказать человека не каждый суд сумеет. Что ж, пусть претерпевает, что ему отмерено, а мы запомним, какую услугу вы все оказали нам. Просите, какой желаете, награды.
В тишине явственно послышался звук скрипящих шестеренок в головах Ушакова, Андрея и моей. Просить надо было…аккуратно. Попросишь лишнего — еще и должен останешься, а оставаться в долгу у царицы очень нежелательно. Поэтому, несколько поразмыслив, я решила обратиться к чувству женской солидарности. Присела в реверансе, подняла на Елизавету глаза и призналась:
— Очень замуж хочется, ваше величество.
Мои спутники остолбенели. Императрица пару секунд хлопала на меня глазами, а потом расхохоталась.
— Экая ты ловкая девица! Что ж, и суженого приглядела?
Слава богу, Арбенин соображал быстро, когда нужно — прямо-таки мгновенно.
— Это я, государыня, просил сию девицу стать моей женой. Да вот обвенчаться и в имение съездить недосуг — все служба. Оттого имею смелость просить об отпуске, хотя бы и кратком, дабы об устройстве семьи позаботиться.
Елизавета прищурилась и едко поинтересовалась:
— Что, Андрей Иванович, нешто такие твои годы, что и вовсе позабыл, каково оно — молодым быть?
Ушаков послушно изобразил раскаяние и пообещал дать кавалеру ради свадебных торжеств целый месяц отпуска. В общем, высочайшая аудиенция оказалась плодотворной: мы успокоили императрицу, да еще попутно выбили для себя месяц заслуженной свободы. Взамен пришлось позвать начальство отобедать. На мое приглашение Ушаков разулыбался и ответил согласием.
Дядюшка, коему никогда не изменяло фамильное чутье, к нашему возвращению уже распорядился накрывать стол. Отведавши куропаток в ореховом соусе, глава тайной канцелярии отложил вилку и осмотрел нас с подозрительной приязнью.
— Что ж, Алексей Матвеевич, ныне хочу поздравить вас с обретением в доме своем истинной редкости. Ни голландской шкатулке, ни деревцу с Уральских гор оная драгоценность не чета.
— О чем это ты, Андрей Иванович, говорить изволишь? — на словах дядюшка излучал благожелательное внимание, но смотрел внимательно и жестко.
— Так вот же, — Ушаков повел рукой в мою сторону. — Девица мало того, что умница да красавица, так еще и заморским…как его…гипнозом овладела.
Дядюшка перевел взгляд на меня. Пришлось покаянно кивать, поскольку отпираться было бесполезно.
— Мало того, — продолжал Ушаков, — еще и злодея одолела, сама, без помощи.
Таак. Сейчас меня запишут в народные герои, а что затем попросят сделать — одному богу ведомо.
— Не приписывайте мне одной сей славной виктории, Андрей Иванович, — от сладости моей улыбки должно было слипнуться навеки все живое. — Не будь у меня таких союзников, как Андрей Петрович, Федор Дементьевич и другие, — мне бы Челищева нипочем не одолеть.
Ушаков улыбнулся еще слаще, чем я (оказалось, и такое возможно).
— К тому и веду, красавица, к тому и веду. Отправляйтесь под венец, голубки, затем милуйтесь, сколь вам государыней отпущено… А затем, — тон его внезапно сделался суровым до крайности, — явитесь ко мне, и мы обсудим, чем вы можете быть полезны Отчизне. Придется и тебе, Полина Дмитриевна, послужить империи Российской, коли у тебя такие умения завелись.
Я только вздохнула. Спорить бесполезно, да что там, даже ответа не требуется. Всего месяц для личного счастья, потом придется участвовать в истории. А уж какой она выйдет при моем содействии — посмотрим.
Конец