-Неужто потянуло? – дедок расплылся в довольной улыбке, - Стало быть, мы уже знаем, откуда тебе надобно путь твой начинать.
Я поежилась.
-Так там война, выходит? Опасно же!
-Ну и что с того? У людей война, у тебя – свое дело. Помимо того, хранители не оставляют жизни там, куда отправляются. Пораниться можешь, а убиться – ни за что. Ты хранишь, и тебя сохранят, беспокойство твое напрасно.
Ох и оптимистично же был настроен мой престарелый родственник! Мне бы хоть капельку его настроя – а то впору отказываться от затеи со сбором ожерелья, ведь как к нему подступиться, я по-прежнему представляла смутно.
-Все сладится, дитятко, - дедок продолжал безмятежно улыбаться, - пойдем-ка чайку изопьем, устала поди.
Тут я почувствовала, что не просто утомилась, а прямо-таки валюсь с ног, хотя времени прошло не так чтобы много. Я с трудом доплелась вслед за дядюшкой наверх, в жилые комнаты, упала в кресло и схватилась за чайную чашку, куда мой наставник набухал неимоверное количеству сахару.
-Пей, голубка, - скомандовал он, - поддержи силы. А после отправляйся в постельку, тебе выспаться сейчас – первейшее дело.
Я закивала – желание уснуть вдруг стало почти непреодолимым. Однако отойти ко сну немедленно не вышло: к нам прибыла визитерша.
-Марфа Васильевна пожаловали, - сурово доложила Акулина.
-Марфинька? Проси, - велел Алексей Матвеевич, и через минуту в гостиную вплыла гостья.
-Ах, Полинька, мой ангел, прими кумплиман, ты нынче пленяешь взор, словно роза! Бонсуар, дядинька. Вот, кстати, проезжали мы нынче мимо Шереметьевых дома, так там розы цветут – сущее загляденье, словно и не конец лету-то. Вот жардиньер у них рукастый, я бы и сама от такого не отказалась, да маменька не позволят, настоящего нанять труше, а своих пока научишь – сто лет пройдет, - пока девица стрекотала, не прерываясь ни на секунду (даже чтобы перевести дух), я разглядывала ее саму.
О, это было феерическое создание: хорошенькая, живая брюнетка, чуть полноватая, но туго затянутая в корсет, в малиновом платье и маленькой круглой шляпке, усеянной все теми же розами в тон наряду. Она не шла, а скользила, в кресло опустилась плавным манерным движением, и продолжала болтать без перерыва:
-Акулька, чаю подай мне. У вас, дядинька, уж всегда наилучший, такой, поди, только у государыни к столу подают. Говорят, у французов шоколад в большой моде, да до нас когда еще доберется, вот поехала бы я в Париж, да там бы сидела в кофейне и шоколад пила, а кавалеры так на меня и смотрели бы, так и смотрели! А я бы в лучшем наряде красовалась цвету гридеперль, и в мантильке брюссельского кружева, и без внимания бы их оставляла малейшего.
Она так трещала, что у меня моментально разболелась голова. Алексей Матвеевич сносил ее щебетание стоически, но, по-моему, страдал не меньше. Я бы окончательно утратила нить Марфинькиного монолога, но тут она соизволила перейти к делу:
-Маменька вечер званый надумала устраивать, так уж вы с дядинькой не откажите, будьте непременно, я затем и приехала, чтобы анвитасьон передать. Музыканты наняты итальянские, говорят, хороши необычайно, играют хоть ночь напролет, и не сфальшивят ни разочка. И такие визитеры будут, что сплошной анкруаябль. Тебе, Полинька, будет особенно интересно, маменька пользовалась давеча любезностью господина Арбенина, и он нынче зван к нам также, обещал быть. Рассказывают, он тебя днями от Коковцевых домой доставлял…- и она хитро заулыбалась.
А я задумалась, потому что понятия не имела, кто такие Коковцевы. Спустя минуту только сообразила, что это те самые господа, в дом которых меня отчего-то перенесло из XXI века самым бесцеремонным образом. Ну а с господином Арбениным определенно стоит потолковать, интересный кавалер, даже очень.
-Будем и мы непременно, Марфинька, так матушке и передай, - за нас обоих ответствовал дядюшка, - Полиньке развеяться будет уж куда как хорошо. Да и мне, старику, когда-никогда на люди показываться надобно, не то подумают, пожалуй, что приказал долго жить.
Марфинька хихикнула, еще с полчаса трещала о гостях, музыкантах и меню праздничного застолья, и лишь затем откланялась.
Когда ее каблучки простучали к выходу, Алексей Матвеевич облегченно вздохнул.
-Этакая, прости господи, стрекоза. У меня прямо в голове трясение от нее делается, и звон колокольный. Как ее мать выносит – тайна за семью печатями, я бы, пожалуй, уж вовсе ума лишился.