-Чего же, Марфа Васильевна, вы ждете от кавалера?
-Я, - Марфинька слегка порозовела, - желала бы обрести дружбу человека мягкого сердцем, способного на нежные чувства. Таковой кавалер и от меня увидел бы приязнь и понимание.
Челищев заулыбался, на мой вкус довольно кровожадно. Вроде бы никто не заметил его крокодильей улыбочки, но мне-то, выкормышу времен циничных и не слишком щепетильных, его улыбка сказала прямо: «Желаешь человека мягкого – представим мягкого. Какой нужен – таким я и стану, лишь бы получить от тебя потребное». Вот только что ему нужно от моей легкомысленной родственницы – я даже предположить не могла.
-А скажите, сударыня, - вдруг подал голос Арбенин, - хотели бы вы получить не только пылкого влюбленного, но также и защитника ваших интересов, надежного и сильного?
-Отчего же… - Марфуша закусила губку и ненадолго задумалась, - пусть и защитника тоже.
-Но человек мягкосердечный не способен защитить то, что ему дорого, - в голосе Андрея явно слышались досадливые нотки, положительно, он говорил о чем-то личном, - он будет куртуазно вздыхать над вами, возможно, слагать стихи и дарить вам изысканные букеты. Но если настанет пора вступиться за вашу честь или жизнь – вздохи, стихи и цветы не помогут.
Кузина растерялась, она явно утрачивала нить беседы.
-И…как же тогда быть?
Арбенин зло усмехнулся.
-Выбирать не только сердцем, но и разумом. И прежде всего – знать, чего хочется вам самой…
-…А не доверяться тому, что говорят другие, - договорила я, несколько резче, чем следовало.
Положительно, образ нежного цветка галантного столетия получался из меня не очень-то. Челищев взглянул мне прямо в глаза со странным выражением: внешне он оставался спокойным, но я поспорила бы на что угодно – кавалер был в ярости.
-Надеюсь, дражайший Викентий Ильич, вы не примете сказанного на свой счет. Не то мы можем предположить, что на уме у вас нечто неблаговидное, - и я улыбнулась Челищеву сладкой, ядовитой улыбкой.
«Это не я», - одновременно с пикировкой вползла в мое сознание философская мысль.
Что бы я ни думала о себе, зеркала упорно отражали совсем другую женщину. Я даже с некоторым страхом встречалась с ней глазами. Она, паршивка, без стеснения лезла в истории, вмешивалась во все на свете и плевать хотела на общественное мнение.
«Хоть и восемнадцатый век, а надо совесть иметь», - мысленно попыталась я урезонить чертовку, которая ни капельки, ну просто ни чуточки на меня не походила.
И к тому же напрочь игнорировала мое мнение. Откуда-то из подсознания у меня сами собой лезли слова и поступки, что в страшном сне не могли присниться тихой научной сотруднице. Находясь в мужском обществе, эта моль бледная только безнадежно робела и старалась забиться в какой-нибудь темный угол. Та же, что заняла ее место (я опасалась – навсегда), безмятежно хохотала, запрокидывая голову, строила глазки да оттачивала остроумие, невзирая на достоинства или неблагонадежность кавалера.
Пока я боролась с нахалкой Аполлинарией, слева раздались аплодисменты. Арбенин смотрел на меня с отчетливой симпатией и картинно хлопал в ладоши.
-Браво, сударыня. Верно, настают новые времена, и я готов отказаться от мысли, что женщине нужен защитник. Глядя на вас, я убеждаюсь, что есть дамы, способные дать отпор любому нападению…по крайней мере, словесному.
Тут он наклонился ближе, взгляд его сделался заговорщическим, а рука так легко завладела моей, точно мы были знакомы давно и близко.
-Не откажите в любезности, Аполлинария Дмитриевна, - почти прошептал он, - уделите мне пару минут приватной беседы.
Насмешливо фыркнув, Аполлинария (это была не я, уж сейчас абсолютно точно не я!) указала веером на оконную нишу в дальнем углу обеденного зала. Вот тут Марфинька и в самом деле завистливо глянула нам вслед. Ей тоже хотелось внимания от кавалеров и загадок, как можно больше тайн и загадок.
В оконной нише оказалось мало места – Арбенин стоял ко мне так близко, что это можно было счесть нарушением приличий. Но как выяснилось, у него были на то вовсе не куртуазные причины.
-Прошу вас сохранить в тайне наш разговор, - попросил он вместо предисловия, - обещаете?