Глаза мои распахнулись сами собой, едва прозвучал все такой же спокойный дядюшкин голос:
-Ну что, кто это у тебя там, в соглядатаях, с такими бурными фантазиями, а, Андрей Иваныч?
В дверном проеме вместо абсолютной, загадочной тьмы красовалась вполне благонадежная кирпичная кладка, старая, облупившаяся и покрытая разводами плесени. Ушаков взирал на нее в крайнем раздражении.
-Тебе не скажу, дражайший друг мой, - прошипел он, - А сам с этим…потолкую задушевно.
И через силу улыбнулся. Я была готова ему посочувствовать – ведь такое дело наклевывалось, такого масштаба, а тут вдруг такой сокрушительный облом. Алексей Матвеевич тоже одарил гостя улыбкой, полной скрытого торжества.
-Хоть и не богаты мы редкостями, а все же от души просим жаловать к нам еще, попросту. Всегда рады будем.
Ушаков, придя несколько в себя, любезно раскланивался, благодарил, звал нас к себе с ответным визитом. Но, как я заметила, продолжал о чем-то сосредоточенно размышлять. Мысли эти не покидали его, пока всесильный царедворец прощался с нами, садился в карету, и уезжал восвояси.
-Приспело время тебе, деточка, в дорогу отправляться, - провожая его взглядом, заметил дядюшка, - А то до чего еще этот ирод догадается – одному богу известно.
Я поежилась – в самом деле, ожерелье само себя не соберет.
Примечания:
Цидулька – от польского cedulka - записочка
А вот и всесильный глава Тайного сыска Андрей Иванович Ушаков:
9. Секреты мастерства
Давши себе слово держаться потверже, я нарушила его сразу же, как только дело дошло до сборов и наставлений. Над Петербургом густели чернильные августовские сумерки, слабо разбавленные светом масляных фонарей, а мы с дядюшкой сидели в гостиной и пытались составить план действий. Получалось не слишком гладко – в первую очередь оттого, что Алексей Матвеевич сам ни разу не пользовался семейным наследством для путешествий – просто сохранял его в целости. Правда, он был совершенно уверен, что все разрешится само собой:
-Ты, деточка, главное, себя слушай, - твоя натура тебе все, что надобно, подскажет. Ты же Корсакова, слава богу, кровная наследница Ильгом.
-Кто это – Ильгом?
-Ну как же? Корсакова девятая дочь, та, кому он ключ оставил. Мы все ее потомки – прочие-то восемь девиц сгинули без следа. Может, и ладно жизнь прожили, да только мы не знаем, где и как.
Хоть и была дипломированным спецом «по прошлому», слушала я дядюшку, совершенно развесив уши. Все потому, что одно дело – корпеть в архивах, читать пахнущие пылью документы, разглядывать портреты и дагерротипы, и по ним представлять себе прошедшие годы и века. Но совсем другое – оказаться в прошлом собственной персоною, творить историю самостоятельно, быть ее частью и отвечать за все, что с тобой происходит. Непередаваемое, как выяснилось, чувство.
Наставлял меня дядюшка обстоятельно и неторопливо: не упустил ни единой детали, ни самой незаметной тонкости.
-Обрядим тебя этак, знаешь, подобно капустному кочашку. На месте окажешься – сама решишь, что снять, что оставить. Если в жару угодишь – снимай лишнее, припрячь где неподалеку, да место заметь. Будешь возвращаться – заберешь.
Представив себя укутанной в сто одежек, я захихикала.
-Скажите, дядинька, а как туда входят…ну, через эти двери светящиеся.
-Обыкновенно входят – толкнешь, она и откроется. Сколько мне ведомо, во всех мирах выходы в домах сделаны, а уж там, где вовсе древность, в пещерах или на склонах холмов. Так и выходить способнее, и обратную дорогу найти можно без труда.
-А есть ли способ скоро узнать, где я окажусь? От этого же зависит, что делать, как вести себя, и прочее.
-Верно говоришь, голубка, – узнать, куда угодила, надобно поскорее, не то всяких неприятностей наживешь. Способа, правда, никакого нет, - придется каждый раз заново примериваться. Тут еще вот какое дело – не вздумай никому сообщать, ни откуда взялась, ни зачем пришла.