Я только отмахнулась.
-Да какая там анафема! Это просто…музыка такая. Поют, видишь, радуются.
Народ в зале действительно бурно выражал восторг – аплодировал, подпевал и всячески демонстрировал единство с музыкантами.
-Как бы голова не треснула с такой радости-то, - констатировала горничная, морщась, будто от некой проглоченной дряни.
Вскоре оказалось, что советские правоохранительные органы с Акулиной полностью единодушны. Откуда ни возьмись, на сцену посыпались люди в милицейской форме. Они сноровисто защелкивали на рокерах наручники, попутно что-то им разъясняя.
Толпа в зале пришла в движение.
-Пипл, валим! Менты, щас повинтят всех! Валим! – и ручейки зрителей шустро потекли прочь из зала.
Мы было тоже двинулись на выход, но не успели: навстречу нам по коридору уже спешили «мужчины в форме».
-А вы откуда тут, такие живописные? – ну точно, мы же нынче в народных костюмах.
Может, получится как-нибудь отговориться? Уж очень не хотелось по такой жаре отправляться в отделение.
-Товарищи, мы из ансамбля народной музыки, приехали на репетицию, да никого не застали, а у них тут, - я скопировала Акулинину гримасу, - кошмар какой-то.
-Ну, кошмар не кошмар, а придется вам пройти с нами, - строго объявил умудренный, видно, немалым опытом работы с молодежью майор.
Мы с горничной хором вздохнули, и двинулись вслед за ментами к выходу. За порогом обнаружился летний Питер (то есть Ленинград, конечно же, Ленинград), душный и пыльный. Одна радость – такое лето в северной столице выпадало далеко не каждый год, не то задохнуться бы горожанам от тропической погодки.
УАЗик, до отказа набитый меломанами, бодро проскакал по полупустым улицам и затормозил возле отделения. Задержанных (и нас тоже, понятное дело) выстроили в коридоре и по одному запускали в кабинет. Тут я уперлась, заявила, что мы с Акулиной вместе, и наотрез отказалась разделяться «с напарницей».
Плечистый лейтенант подкрутил усы, высказался в том смысле, что плясать дуэтом нам не придется, но согласился поговорить с обеими сразу. Акулина тут мне была не помощница, но я и сама неплохо управилась. Сообщила, что мы солистки (чего уж там скромничать) ансамбля песни и танца «Красная рябина», приехали из области с руководительницей, внезапно нарвались на идеологически чуждый концерт, хотели уйти, но не успели.
-Чуждый, значит? – лейтенант хмыкнул и потребовал паспорта.
Которых у нас, конечно, не было. Зато была отличная отмазка.
-Так у Инны Геннадьевны остались, - в моем голосе явственно слышались слезы, - мы ее и ждали там…где концерт был. А теперь и где искать не знаем, и адреса гостиницы у нас нет.
Я было разнадеялась, что нас отпустят, и напрасно. Советский учет и контроль не позволял взять и отпустить восвояси двух «неподтвержденных личностей» - и что самое любопытное, из лучших побуждений.
-Куда ж вы на ночь глядя потащитесь, - сочувственно вздохнул лейтенант, - Уж лучше у нас до утра пересидите. Я вам и чайку принесу, и сушки у меня есть. Не огорчайтесь, артистки. А утром домой поедете.
Пришлось соглашаться. Вопреки опасениям, в обезъянник нас не упекли – выделили пустую комнату, где даже имелся продавленный и ободранный диван. Чай оказался крепким, сушки – ароматными, так что все сложилось неплохо. Кроме одного – как часть прабабкиного наследства может оказаться где-то посреди Брежневской эпохи, нам еще только предстояло осознать.
- Нечего зазря голову ломать, барышня, - постановила Акулина, устраиваясь в углу дивана, - Давайте почивать как-то…с божьей помощью. А поутру уж и далее двинемся.
«Почивать» - это, конечно, было сильно сказано. Но кое-как мы продремали до момента, когда за окном установился новый день – увы, такой же знойный, как и вчерашний.
-Ну что, артистки, подъем! – бодро приветствовал нас давешний «страж порядка», - пошли, покажу, где умыться и…того. Другие надобности.
Вот это оказалось очень кстати. Особенно «другие надобности». Так что мы с Акулиной бодро проскакали до туалета, привели себя в порядок и в сопровождении лейтенанта вышли из отделения.