Возле двери невысокая девица, самозабвенно била дробушки, и пела что-то веселое. Я прислушалась.
— Лента красная вилась,
Семерым я отдалась,
Только толку-то на чуть,
Восьмерых теперь хочу!
Парни смущенно закхекали.
— Ну ты, Олена, полегче што ли. Гости, вишь, у нас.
— Ой батюшки, - не смутилась Олена, — нешто они допрежь такого не слыхали?
Хитро нам подмигнула, и запела снова:
— У моей милашки жопа —
Лучше не отыщется,
Стоит вечером похлопать —
До утра колышется.
Я не знаю, какая вожжа попала мне в этот момент под полу шубейки. Должно быть, воздух в горнице содержал некую взвесь хулиганства, потому что я тоже пошла плясать (прямо так, не раздеваясь), да еще и заголосила всплывшие откуда-то в голове частушки:
— Эх, лапти мои,
Четыре оборки,
Хочу дома заночую,
Хочу — у Егорки!
Парни восхищенно закрутили головами, захлопали, и «Остапа понесло» дальше:
— С неба звездочка упала
Прямо милому в штаны.
Пусть бы все там разорвало —
Лишь бы не было войны.
Общее одобрение стало еще громче, откуда-то возник деревянный ковш с напитком явно алкогольным, потому что хлебнувшие из него становились краснее лицами и раскованнее поведением.
— Наши девки-то! Словно нарочно встретились! Айда с нами бродить, любушки!
Ну да, всю жизнь я мечтала бродить неведомо с кем непонятно где. Вон и Акулина уже жмет губы в гузку — того гляди, начнет выступать.
— С кем это «с вами»? – я бдительно прищурилась на гулящую компанию, к которой мы так неожиданно прибились.
— Дак это…глумцы мы. Бродим-от, народ веселим.
Зависание мозга продлилось секунды три, после чего я вспомнила другое слово, гораздо лучше мне знакомое:
— Скоморохи, что ли?
И они радостно закивали. Акулина, которая вроде бы не должна была ничего знать об этих затейниках, бродивших по российским дорогам столетием раньше, ощутимо расслабилась. Нас окружала такая веселая и душевная компания, что даже некоторый избыток озорства не мог помешать нашему расположению к участникам ватаги.
До отхода ко сну мы еще успели посмотреть коротенькую кукольную пьеску, разыгранную ради нас молчаливым Никодимом и рыжей, как морковка, Марьяшкой. Подобравшие нас на морозе молодцы звались Климкой, Осипом и Антипкой. Плясица Оленка рвалась исполнить нам еще частушек, но сидевший в углу с гуслями дядька Гордей цыкнул на неугомонную.
— Неча воздух сотрясать, когда добрые люди десятый сон видят, помолясь. Вот вы, девушки, нам спокойное спойте, а мы порадуемся.
И с чего он взял, интересно знать, что мы сумеем подобрать «спокойное» ему по нраву?
— Вы, барышня, ту спойте, что мне тогда у хайрастых пели, — прошептала Акулина. — Про Муромскую дорожку.
Но мне вспомнилась еще более благостная, лирическая песня.
— Вьюн над водой,
Вьюн над водой,
Ой, вьюн над водой
Завивается.
Жених у ворот,
Жених у ворот,
Ой, жених у ворот
Дожидается.
Похоже, нам попались мастера, которые могли подыграть не только частушкам или плясовой. Пока я пропевала первый куплет, музыканты незаметно подстроились под меня, и мелодия заскользила сама по себе, поддерживая голос и слова невесомым, ласковым касанием.
Внимали все исправно, мужики вдумчиво сопели, бабы пригорюнились, а когда дело дошло до выхода свет-Настатьюшки, облегченно завздыхали. Строгий дядька тоже остался доволен.
— Ну то-то, суесловки, на том и почивать пора.
Для ночлега нам отвели натопленную до изумления горенку, где мы расположились каждая на своей лавке и выспались неплохо, хотя и вставали несколько раз за ночь испить водицы из оставленного на подоконнике ковша.