Скоморохи молчали — то, что взял себе кладознатец, им было явно ни к чему. На меня они смотрели с почтением, не отказались довезти до Кремля, хотели было проводить и дальше, но мы с Акулиной решительно отказались. Вдоль стены мы и сами отлично добрались до невидного хода, из которого попали в старую Москву.
24. Излечение от ран
А из задверья на сей раз шагнули с видом самым победоносным — еще бы, половина ожерелья сосредоточилась уже у нас в руках. Дядюшка, правда, был что-то нерадостен.
— Отвечайте, любезный Алексей Матвеевич, отчего лицо имеете столь кислое? — весело поинтересовалась я, передавая ему наш с Акулиной «улов».
Дедок мой печально вздохнул, как будто лично был повинен в некоей неприятности.
— У нас-то все тихо-мирно, — издалека начал он. — Вот Марфушка Лизавету давеча привозила. Ну до чего ж девчонка занятная, сама махонькая, а разговор, словно у взрослой женщины.
Я насторожилась еще больше. Что-то раньше дядюшке несвойственно было так примитивно заговаривать мне зубы.
— Да что случилось-то, дядинька, рассказывайте, бога ради!
— Так…кавалер твой…
— Что «кавалер»?!
— Ты чего плохого не подумай, живой он!
Я так и села на ближайшую кушетку — хорошо, мимо не промахнулась.
— Живой?
— Доктор говорит, поднимется скоро, — прорвало наконец моего дражайшего родственника. — С ним там Федор, он и нашел, и за доктором послал. Заехал за ним, чтобы в кукольный, значит, дом отправиться, а твой Андрей Петрович на лестнице валяется весь в кровище…да не пугайся так, голубка!
Не пугаться??? Господи, ведь не так долго нас не было, а у них тут какие-то битвы, ранения, «весь в кровище». Я как будто выпала на время из реальности, и снова пришла в себя уже в карете, которая, подпрыгивая, мчалась на Васильевский. Акулина, сидящая напротив, сурово молчала.
К Андрею на квартиру я попала впервые, но на обстановку даже не взглянула, — прямо с порога уставилась на раненого, заботливо уложенного Федором на постель. Ну что сказать? Только одна и радость, что не помер. А насчет того, что он «поднимется скоро», доктор сильно приврал.
Лицо не просто бледное, а прямо-таки с синевой, под глазами круги, губы запеклись, и вид не то, чтобы сколько-нибудь живой. Однако оглядел меня, хмыкнул, и с трудом выговорил:
— Чего примчалась, графинюшка? Дело наше такое, служивое, случается, и подрежут маленько.
Маленько??? Одного взгляда на него было достаточно, чтобы понять: подрезали моего кавалера довольно изрядно. Я так хотела помочь ему, но лечить могла только одним способом, который не очень-то желательно было афишировать. Вот Федор таращится сочувственно…а, черт с ним, выбирать не приходится. И я приблизила руки к ране.
Должно быть, мастерство мое магическое росло неуклонно (господи, о чем только не станешь думать, чтобы не рухнуть в истерику!), потому что я сразу почувствовала, как горит жаром тело Андрея, как воспалены края раны, и как скоро этим воспалением будет отравлен весь организм.
Я представила, как прогоняю заражение прочь, как гаснет понемногу жар, и рана сама собой очищается от гноя. Ну вот, облако над моими пальцами из голубого сделалось зеленоватым — стало быть, здоровая энергия дальше справится и без меня.
— Ой, — пробасил у меня над ухом рыжик, — а что это вы руками светите, Полина?
— Будешь мешаться, — решительно отрубила я, — в глаз засвечу.
Оказывается, раненый герой пришел в себя, — он тихо засмеялся над нашей перепалкой, и тут же застонал и тихо чертыхнулся.
— А нечего тревожить рану, — строгость отлично прикрывала мой животный ужас. — Ребра, похоже, целы, внутренние органы тоже, — стало быть, скоро поднимешься на ноги. Кто это тебя так? Челищевские? Чего молчишь, признавайся!
Мой кавалер всегда был таким сильным, так решительно справлялся с любыми трудностями, и вот… Его теперешнее состояние просто не укладывалось у меня в голове. Правда, он все равно старался не показывать, насколько хреново себя чувствует. Кривил губы в улыбке, от которой меня через секунду начало мутить, пытался говорить что-то. В общем, выходило плохо, но он старался.