— В переулке здесь, на Васильевском, подкараулили. Втроем навалились — еле отбился. До дому добрел, а на лестнице споткнулся, и…все. Ежели б не Федор — может, и вовсе копыта откинул бы.
— Я вот тебе откину! — слезы хлынули градом, так, что вытирать их было бесполезно. — Вот только посмей помереть, ирод, ей-богу, подниму, и будешь умертвием бродить!
Утешать меня Андрей не стал — просто посмотрел ошалело, извлек откуда-то огромный чистый платок и протянул мне для вытирания сопливых и слезных рек. Мало-помалу я успокоилась, и подняла на него глаза.
— Надобно, чтобы ты и себя берег, когда это возможно, не только меня., — я старалась говорить потверже, но получалось не очень-то.
На это он усмехнулся как-то недоверчиво, словно я сморозила несусветную глупость.
— Кому надобно?
— Мне надо, чертов ты баран! – оказывается, когда падает забрало, все становится намного проще. — Не пойму, или ты слепой, или все твое разумение отбила напрочь твоя первая женитьба! Самому-то не надоело изображать помороженное пугало?!
На это мой кавалер прикрыл глаза, и сперва затрясся в беззвучном смехе, а потом зашипел от очередного приступа боли.
В этот момент я несколько пришла в себя. И вспомнила, что у моего выступления были зрители. Причем Акулина грамотно слилась со стеной, опустив даже на всякий случай глаза, а Нагатин, наоборот, таращился на нас, не отрываясь. Потом кашлянул, и робко вопросил:
— Полина Дмитриевна, может быть, вы утомлены? Если так, поезжайте домой, а я останусь с Андреем Петровичем, и…
— Черта с два мы утомлены! — на долю Федора тоже кое-что осталось. — И это ты, рыжий долб… орясина, поедешь домой вместе вот с ней (тут последовал злобный тычок пальцем в сторону моей девки). А я останусь с этим…бесстрашным храбрецом, и буду беречь его покой.
«Бесстрашный храбрец» прозвучало примерно как «конченый идиот», но так и было задумано. Арбенин даже передвинулся немного, чтобы удобнее было наблюдать за развитием событий. Вместо обиды или опасения он выказывал одно только сыщицкое любопытство. И действующие лица его не разочаровали. Я стояла, уперев руки в бока, и дожидалась, пока Акулина с рыжиком уберутся с глаз моих. Федор натянул камзол, и поклонившись, пробурчал:
— Больно строги вы нынче, госпожа графиня.
— Еще бы не строги! — пришла мне на помощь горничная. — Вас оставь только без присмотру — сейчас в какую-нито беду вляпаетесь с разбегу. Пошли уж, Федор Дементьевич, пусть Полина Дмитриевна сами тут управляются. А к вечеру смените ее.
И споро потянула инженера к выходу.
— Что ты такое со мной делала? — полюбопытствовал Андрей без всякого раздражения, точно я не орала на него дурниной всего минуту назад. — Полегчало, будто пилюлю какую выпил.
— Ну, считай, что выпил, — буркнула я, трубно сморкаясь в промокший насквозь платок. — Лучше расскажи, если болит не так сильно, что там с персоной, которую Федя арестованию подверг.
—Померла персона, — с отвращением признал Андрей.
— Как это «померла»?
Вот это фокус. Неужели кавалер так сурово проводил с ним «оперативно-следственные мероприятия»?
— Да вот так и померла…тьфу, помер. Правда, сперва рассказал все, что знал, и даже больше. Я его и на дыбу подвесить не успел, — без того соловьем разливался. Поведал, что Викентий Ильич у себя дома колдовские дела творил, живых людей божьей искры лишал и в рабов бездушных обращал. Так-то. Секретарь за ним допросных листов никак с десяток исписал.
— А дальше?
— А дальше я порадовался, что сразу в допросную его поволок. Определили нашего злодея в камеру, а к утру в ней его остылый труп красовался. Тихо так лежал, руки на груди сложены, глаза закрыты… и не дышит.
— То есть, признаков насильственной смерти не было?
— Как это ты изъясняешься порой — не хуже наших судейских крючков, — с удовольствием отметил кавалер.
— Сам крючок, — с достоинством отбрила я. — И долго еще будешь с раной своей.
— Нет у тебя снисхождения к раненому герою, жестокосердная! — наша беседа мало-помалу приобретала черты водевиля.