— Кукиш тебе с маслом, а не снисхождение. Так что, сам, что ли, помер?
— Выходит, что сам. Только не верю я в его внезапную кончину. Ежели Челищев голыми руками из людей божью искру достать может, так ему и до присных своих ничего не стоит дотянуться, где бы ни были.
Тут я вспомнила про хозяина Пуппенхауса.
— А ежели он и до кукольника дотянется?
— Не дотянется. У Витольдыча под дверями я караул поставил. И с улицы, и со двора, — ни одна скотина не подберется.
— Ффух, слава богу. У старика никакой защиты, кроме тебя.
— Ну, и Федор за ним присматривает. Учиться напросился, и заодно поглядывает, не бродит ли кто подозрительный возле лавки.
Мы немного помолчали. Вдруг Андрей отвернулся и с трудом проговорил:
— Вы…ты, Полина, прости меня, ради Христа. Я, должно быть, кажусь тебе чурбаном бездушным, но это не так. Просто…я с такими, как ты, доселе дела не имел, а потому и обращения не знаю.
— С какими это, с «такими»? — подозрительно осведомилась я.
— Чтоб красивая, умная и такая, знаешь, свойская еще. Ко всем с уважением, даже к мелкой моей вот тоже. И веселая. Разве тебе такой, как я, сгодится?
И мне стало стыдно. Очень стыдно, прямо как никогда в жизни. Наехала на мужика, а ему до того непривычно мое обращение (обычное для покинутого мною XXI века), что он и не знает, как мне, неповторимой, соответствовать. Умнице, красавице, спортсменке, блин, и комсомолке.
— Кхм…нашел тоже восьмое чудо света. И вообще, — давай, я сама буду решать, сгодишься ты мне или нет. А там посмотрим.
— Решай, — тут он засмеялся. — А то уж мне тут Лизавета шепнула, что ты очень достойная дама.
— Дама? — вот уж дама из меня точно никудышная. — Да еще и достойная?
Дальше мы хохотали, сочиняя на ходу, какой должна быть истинно куртуазная дама. Образ выходил уморительный. За этим весельем кавалеру моему, как будто еще немного полегчало. За окном было уже совсем темно, но Федор пока не возвращался, да и мне, честно говоря, совсем не хотелось уходить.
Рыжик возник в дверях, когда мы перешли к обсуждению Арбенинского поместья, куда меня тут же пригласили погостить. И вид его явственно намекал на очередные, случившиеся вокруг нас, пердимонокли.
— Там Лизу украсть хотели! — рявкнул Нагатин, и почему-то захохотал в полный голос.
Если бы не его странное поведение, мне вряд ли удалось бы удержать Андрея в постели. Он уже поднимался, с трудом, держась за бок, но увидев, как ржет Федор, сообщив свое страшное известие, почти упал обратно на кровать.
— Ты чего гогочешь, дубина стоеросовая?! Рассказывай немедля! — возмутилась я.
Рыжик, все еще досмеиваясь, опустился в кресло и принялся рассказывать.
25. Охота и рыбалка
Оказывается, все представление он видел лично, от начала до конца. Даже успел немного поучаствовать. По словам Федора, они с Акулиной уже подъезжали к нашему дому, и в некотором отдалении от него застали удивительное зрелище. Анна Матвеевна с Лизой решили визитировать нас с дядюшкой и ехали по улице навстречу.
И тут какие-то непонятные личности в невидной (знакомый вариант) одежке разом навалились на карету Стрешневых. Вытащили наружу Лизавету и попытались скрыться. Было злодеев около десятка, и они, как видно, изготовились обстряпать свое грязное дело быстро и без лишнего шума. Плохо же они знали тетушку!
Почтенная дама с редкой прытью выскочила следом за ребенком, и принялась от души охаживать державшего Лизу мужика своей тростью. Трость эту я знала, и выглядела она не слишком грозно. С другой стороны, если дубасить ею от души, какой-никакой результат должен быть непременно.
Пока Анна Матвеевна сражалась с супостатом, Арбенина-младшая тоже не оплошала. Она так тяпнула своего похитителя за руку, что тот выпустил девицу, после чего оная девица отбежала на безопасное расстояние и принялась оглушительно свистеть в два пальца, а после еще и вопить на всю округу что-то вроде «спасите-помогите».
— Твоя дочерь, — удовлетворенно отметила я, повернувшись к Андрею.
— Моя, — с гордостью покивал он. — Свистеть-то я ее выучил, вот и пригодилось.
На Лизаветин свист и крики из нашего дома выбежали слуги, и при помощи Стрешневских лакеев и подоспевшего к финалу драки рыжика обратили супостатов в сокрушительное бегство.