На сей раз меня потянуло к двери, из-под которой струился странный свет, тревожного оттенка, рыжего с некоторым багровым отливом. Дядюшка оглядел «иллюминацию» с сомнением.
— Как будто назревает что-то, однако, когда назреет — один Господь ведает. Ступайте с богом, авось все благополучно выйдет.
Мы шагнули через новый порог, готовые к любым превратностям Мироздания. Ветхая сараюшка на задворках какого-то дома выпустила нас из подгнившего нутра в яркий, светлый день. Под ногами хлюпала почернелая снежная жижа, на деревьях вовсю чирикали птахи, и мы с Акулиной, переглянувшись, хором постановили:
— Весна.
Хотя бы время года установили — уже что-то. Еще бы место и год, и я была бы совершенно счастлива. Нам повезло — с местом тоже выяснилось быстро.
Во-первых, таких кривых, неровных улочек в Питере найти было бы невозможно, при этом город выглядел большим, живущим своей бурной жизнью. Во-вторых, мальчишка-газетчик прямо возле моего уха истошно призывал «покупать «Московские ведомости», так что нас явно занесло во «вторую столицу». Стоило купить газету, как наступила полная ясность: на дворе март 1879 года.
Заодно я поняла, что именно назревает в Российской империи. В ней вовсю поднимало голову революционное движение, и относительно мирная «Земля и воля» вот-вот должна была породить зубастых террористов-народовольцев.
— Пойдемте, Полина Дмитриевна, жило какое поищем, — прервала мои размышления Акулина.
«Жило» нашлось в двух шагах вниз по улице — во весь фасад голубого каменного дома красовалась вывеска «Н. Тараканьев, нумера и стол для приезжих». Я фыркнула на смешную фамилию и решительно свернула к дверям «нумеров».
Хозяин, лично встречавший постояльцев, фигурой походил на трехстворчатый шкаф, и служил таким образом отличной рекламой защищенности сдаваемого внаем обиталища.
— Мне нужен номер, приличный, с завтраком, — тон получился что надо, серьезный, с нотой властности.
— Не извольте беспокоиться, все в лучшем виде! — хозяин кланялся, расшаркивался и чуть ли не плясал вокруг меня вприсядку. — Нумера чистые, светлые, на завтрак подаем, что пожелаете, у нас собственная кухня. Можем и сейчас что-нибудь подать, коли изволите.
— Благодарю. Мы прогуляемся, так что ничего не нужно.
Осмотрев номер, действительно чистый и с приятным видом из окна, мы отправились на прогулку по Москве.
На крыльцо я вышла первой, а моя горничная замешкалась, и я услышала, как хозяин страшным шепотом интересуется у нее:
— Слышь, девка, барышня твоя не из нигилисток ли будет?
— Барышня моя из приличного семейства, слава богу, — отбрила любопытника Акулина. — Не этим вашим нигилистовкам чета. А они-то кто такие?
— Стриженые, в очках, и папиросы курят. Все за свободу переживают.
— Нешто их неволит кто?
Хозяин отмахнулся.
— Их приневолишь, как же! Сказывают, собираются они по квартирам, и там решают, как царя-батюшку извести.
Акулина оглянулась, не далеко ли я без нее ушла, и строго поинтересовалась:
— А куда ж, дядька, сыск смотрит? Чего «слово и дело государево» никто не кричит?
Тут я поняла, что пора вмешаться, не то моя спутница наговорит любознательному отельеру лишнего.
— Акулька, тебя до заговенья что ли дожидаться? — рявкнула я, заглядывая в дверь.
Моя девка, поняв, что ляпнула что-то не к месту, подхватилась и выскочила вслед за мной на улицу.
— Ты рот аккуратнее разевай, — велела я, сурово нахмурившись. — Нету здесь уже «слова и дела».
Но Акулина, как и всегда, за словом в карман не лезла.
— Вот и порядку, я гляжу, никакого нет. Зато нигилистовок стриженых пруд пруди.
— Нигилисток.
— Один черт. Пойдемте, барышня, лучше до торга ближнего пройдемся. Приценимся, оглядимся… — девка лихо подмигнула и тронулась по улице.
У проходящей тетки с корзиной, полной припасов, мы узнали дорогу, и вскоре уже меряли шагами рыночные ряды. Это, конечно, было не настолько увлекательное зрелище, как торг XV столетия, но и здесь царили самые разные запахи (от приятнейших до отвратительных) и картины быта москвичей, за которыми я могла наблюдать почти бесконечно.