Вот с меня исчезло платье (а ведь на нем шнуровка и пуговки, чертова пропасть пуговок!), а затем и все остальное. Еще миг, и я увидела сильное, мускулистое тело Андрея (кажется, покрытое разномастными шрамами). Он ничего не стеснялся, да и я вместо стеснения испытывала телесный голод, утолить который мог только он один.
Вот мы обнялись так тесно, что между нами не осталось ничего…кроме нас. Я почувствовала спиной совершенно мужское жесткое ложе, а потом были только наши губы, руки и тела, целующие, ласкающие друг друга. Горячая волна захлестнула нас обоих, почти лишила воздуха, и только когда мы почти умерли, выпустила из своих объятий, наполнив напоследок сладкой истомой состоявшейся близости.
Снова я осознала себя нескоро — удобно устроенной на плече у Андрея. Глаза его были закрыты, но стоило мне пошевелиться, он тут же развернулся ко мне и шепотом сказал:
— Не пущу.
— Эээ…куда не пустишь?
— Вовсе никуда не пущу. Ты же убегать собралась?
— Я на бок повернуться собралась. А убегать и не думала…сыщик. Вот не дождешься, гнать будешь — и то не уйду.
Это была небольшая провокация. Но Андрей не поддался.
— Что ж я, спятил — гнать тебя, когда только поймал? Нет, голубушка, не надейся. Да и Лизавета не поймет.
Тут я засмущалась: путать ребенка в любовные дела явно не стоило.
— Ты что, рассказал ей?
— Ну, не то, чтобы…но в общем…да. Спросил, что думает.
Только этого не хватало!
— И что она думает?
— О, — кавалер засмеялся, — нипочем не догадаешься. Сказала, что раз уж ее матушкой Господь обделил, так я дурак буду, коли тебя упущу. Велела хватать, да держать покрепче.
— Боже мой, откуда у нее все это в голове?! — ничего себе, дитя неразумное.
Я думала, маленькие девочки куклами, сказками и рукодельем заняты, а они — посмотрите только! — плетут интриги и занимаются сватовством.
— Ну и дитятко ты воспитал.
— Да уж не пропадет, — отметил кавалер с гордостью, и тут же добавил: — Засыпай, графинюшка, ночь на дворе. Утром поговорим.
Я с удовольствием воспользовалась советом, и проспала еще несколько сладких часов. А когда проснулась, за окном неторопливо разгоралось ясное осеннее утро. Андрей, уже одетый, что-то писал за столом.
— Ну ты спать, любушка моя, — весело констатировал он, встретившись со мной взглядом. — Поднимайся, уж и банька истоплена, нас с тобой дожидается.
— Какая банька?
Оказалось, кавалер знает толк в комфорте. Мыться в его квартире было негде, так он сговорился с соседкой, которая жила в маленьком домике поблизости, что будет платить ей за пользование ее баней.
Это было изрядное облегчение, потому что вымыться после бурно проведенной ночи мне хотелось, и весьма. Правда, я опасалась, что банные процедуры могут перейти в продолжение ночного «банкета». И как выяснилось вскоре, опасалась не напрасно.
Хозяйка Федосья Марковна — маленькая и абсолютно кругленькая бойкая старушка — отнеслась к безобразиям, творимым на ее территории, философски. После бани мы получили по кружке горячего сбитня и целое блюдо пирогов. Умиленно наблюдая, как мы наворачиваем печево, Федосья Марковна приговаривала:
— Кушайте, кушайте на здоровье, гости дорогие. Что ж ты, Андреюшка, раньше-то свою красавицу ко мне не водил? Уж такая ладная бабочка, грех и прятать такую.
Андреюшка подавился пирогом. Ну что ей было отвечать? На наше счастье, ответы ей и не требовались — бабушка вещала в режиме радиоточки, разве что помедленнее, чем Марфа.
— Нонеча погоды стоят чудные, так ты бы, голубок, вывез свою любезную прокатиться с ветерком. Карета себе поедет, а вы миловаться станете, да беседовать по душам — нешто плохо?
— Хорошо, не сказать, как, — согласился Арбенин. — Да вот одна беда: мне на службу скоро явиться надобно. Дельце есть одно…
— И что там за дельце у тебя, — пренебрежительно отмахнулась сторонница амурных дел. — Вечно вы, мужики, из дому сбежать норовите. А наша, бабья, доля, — вас, деловых, дожидаться.
Я было закивала ей в лад, но была безжалостно срезана кавалером.