— Стало быть, по имуществу все вот здесь описано, запомни, Федя. Лизу, если что, передаю в руки Анне Матвеевне, она и так девицу мою воспитывает, надеюсь, от дома не откажет. Полине…Полине я отпишу обо всем, передашь ей. Ничего не спутаешь?
— Да что это ты завещания писать надумал? — расстроенно басил рыжик. — Сам говорил, что отделаешь Викентия на славу.
— Да я-то отделаю, со всем удовольствием, только надобно все предусмотреть. У меня, Федя, дочка. Я не могу дела семейные на самотек пускать.
— Правильно, — наставительно заметила я, входя в комнату. — Дела семейные — это святое.
Вот теперь-то я и поняла, что такое смешанные чувства. Андрей был рад меня видеть, это точно, но одновременно его весьма раздосадовало мое появление. Проще говоря, явилась я невовремя.
— Зачем ты здесь так поздно, любушка моя? — ну да, сейчас я должна растаять от ласкового обращения и отчалить домой.
Не дождется.
— Я здесь затем, любезный мой, чтобы поучаствовать в вашей беседе. Завтра поутру я еду с вами.
— Куда же это? — надеюсь, это последняя попытка сделать из меня дуру.
— На Кудыкину гору, — ласково откликнулась я. — Хватит, Андрей. Я могу быть вам полезна как лекарь.
Кавалер наконец перестал «Ваньку валять» и весело прищурился.
— Скажи уж сразу: не желаешь пропустить дивную картину Челищевского афронта.
Ну вот как сохранить серьезную мину и не заржать в голос?
— Ладно, ты прав. Но лечить я и правда могу. И еще одно…
Видно, и ласка, и веселье разом пропали из моего голоса, потому что Андрей посерьезнел тоже, и поинтересовался
— О чем это ты?
— Что, если Викентий вздумает пустить в ход какую-то ворожбу?
Ага, мне все же удалось всерьез озадачить их обоих. Федор задумчиво почесал в затылке, и выдал:
— Может, холера. Ежели поймет, что дело его швах, на все пойдет. Уж я его знаю, ему ретирада — нож вострый.
Интересное наблюдение. Мне Челищев не показался азартным игроком, но задумать неведомую аферу с двойником императрицы мог только человек исключительно рисковый. Да и утащить для себя жену из-под самого носа родни, это надобно смелость иметь. Арбенин нахмурился: думал, видно, то же, что и я.
Пришла пора понемногу признаваться в недосказанном. Сколько, в самом деле, можно тянуть кота за все подробности?
— Я могу распознать, если он решится на колдовство. Если он вообще может что-то, кроме как отнимать искру.
Андрей смотрел на меня с недоверием.
— Ты-то, Полина, что в этом понимаешь?
— Я…понимаю. И сама кое-что умею, — правильно сказала, обтекаемо и без лишних подробностей.
Сдал меня Федор.
— Да, в самом деле! Когда ты, Андрей, раненый лежал, она тебя так занятно лечила! Руками водила, а от них свет шел, яркий такой. И ведь помогло, — стало быть, и впрямь может наша Полина Дмитриевна ворожить.
— Ты, небось, выпивши был, когда она…руками водила? — ну конечно, сразу поверить в этакую ахинею мой кавалер не мог.
— Какое «выпивши», когда я сперва тебя до квартиры волок, потом за лекарем бегал, потом караулил твою дохлую персону… Был свет, вот те крест святой, — обиженный рыжик даже перекрестился в подтверждение правоты своих слов.
Андрей внимательно взглянул мне в глаза. Под его взглядом мне сделалось очень неуютно, но отступать я не собиралась.
— Был свет, — покаянно подтвердила я. — И ты же правда поправился.
— Господи, твоя воля! Полина, каких еще сюрпризов у тебя припасено? Лучше сразу говори, не томи. Я хоть знать буду, откуда на нас еще какая напасть посыпаться может, — ну слава богу, раз ругается, значит, поверил.
Но всех сюрпризов за раз будет для него слишком много, так что мое наследство оставим до другого раза. А пока можно даже слегка оскорбиться.
— С чего это сразу напасти? От ворожбы польза бывает немалая, вон здоровью твоему поправление вышло.
Я примерила образ оскорбленной кокетки: надула губы, отвернулась и замолчала. Демарш сработал почти сразу. Кавалер вздохнул, помолчал и выдал: