— Уж будто ты не знаешь, плутовка, — я от тебя что угодно стерпеть готов. Даже и ворожбу. Только это дело опасное, ты бы остереглась как-то. Говорят, сила ворожею губит, когда она с ней совладать не умеет.
Господи, где он набрался таких познаний??
— Еще говорят «не оставляй ворожеи в живых». И где теперь те люди? А со своими умениями я справиться могу, не сомневайся, — тут я зловеще хохотнула, — голубь. Давай-ка решим, как мне знак подать, если Челищев вздумает колдовство творить.
— Нужен такой знак, чтобы Викентий не понял ничего.
Я ненадолго задумалась, и вдруг забавная мысль пришла мне в голову.
— Я тебе, друг мой, песенку спою. Незнакомую, какую ты не слышал никогда. Только запою, ты Челищева с толку сбей, отвлеки чем-нито.
— Чем же я отвлеку его?
— Сделай что-нибудь, чего он вовсе ожидать не будет. Тогда он сосредоточиться не сможет, и вся его ворожба прахом пойдет.
— Что ж, разумница моя, сделаю, как велишь, — хулиганская улыбочка украсила лицо Андрея. — Сведает ирод, как с нами дело иметь.
Перспективы Викентия час от часу делались все печальнее. Сам виноват — нечего было становиться у нас на пути.
Примечания:
Амант — возлюбленный
Афронт — публичный проигрыш, посрамление
Ретирада — отступление, отход войск
33. Первый раунд
В Петербурге между тем осень понемногу сдавала позиции зиме. Темное, сумеречное утро выдалось таким холодным, что даже стекла в спальне затянуло сизой дымкой. Но угреваться в теплой постели мне никто не позволил.
— Утро доброе, барышня! — Акулина была неотвратима, как и смена сезонов. — Извольте одеваться, там уж Федор Дементьевич завтракают, вас ждут, отправляться аспиду рыло чистить.
Я прыснула.
— Не рыло чистить, а на поединке драться. На шпагах дуэлировать.
— Больно Андрей Петрович добрый. Чем рассусоливать, отметелил бы его хорошенько, и вся недолга. А то много чести ему, ироду.
Дуэльного кодекса моя девка не знала — зато от природы обладала отменным чувством справедливости. В глубине души я была с ней согласна, но Галантный век обязывал следовать его правилам.
Федора я обнаружила в столовой. Он так вдумчиво поглощал завтрак, словно наедался впрок по меньшей мере на неделю. Правда, надо признать, так он ел почти всегда.
— Вот Акулина полагает, что драться с господином Челищевым на шпагах — пустая трата времени. Настаивает на обычном кулачном бое — дескать, так больше толку будет.
Рыжик закивал.
— Я и сам так же думаю. Возимся мы с ним, приличия блюдем, а он раз — и напакостит нам сызнова. Андрей Петрович и кулаками бы преотлично справился.
— Надобно, Федя, традиции все же соблюдать. Раз положено вызвать и шпагой его наказать — Андрей и со шпагой в руках сумеет наглядно продемонстрировать Викентию Ильичу все его заблуждения. Веришь ли?
— Верю, — недовольно пробурчал Нагатин. — Но кулаками было б нагляднее.
— Без сомнения, — сдалась и я. — Однако мы будем действовать по правилам.
Карета уже ждала нас у подъезда, и мы покатили сквозь предзимье к месту, облюбованному участниками дуэли. Изрядную поляну окружали легкомысленные тоненькие березки, жалобно дрожащие в холодном воздухе. Андрей приехал верхом, даже раньше нас, и уже разминался вовсю: отрабатывал какие-то хитрые удары, финты и атаки.
Я смотрела на него с ужасом: камзол и жилет валялись поодаль на жухлой траве, а кавалер щеголял в одной рубашке и не выдавал ни малейших признаков переохлаждения. Напротив, раскраснелся, глаза блестели, и больше всего он походил на спортсмена, которому предстоит ответственное соревнование. Никакой нервозности, напряжения — только сосредоточенность на работе, которую нужно сделать хорошо.
Завидев нас, он улыбнулся.
— Ну что, господа секунданты, готовы?
Ответа, впрочем, дожидаться не стал, подошел ко мне, приобнял и поцеловал, не смущаясь присутствием Федора. Тот, хоть и закраснелся от наших нежностей, вид сохранял солидный и серьезный.
— Ты сам-то готов ли? — паника вдруг ударила мне в голову, даже руки задрожали от мгновенного сознания того, что поединок — игра смертельно опасная.