Горничная покивала, и вдруг насмешливо прищурилась.
— А еще, стало быть, пришлось вам Андрею Петровичу про свое ведовство докладывать?
— Пришлось, нечего было делать.
— А про путешествия наши он не дознался покуда?
При мысли об этом я перевела дух.
— Нет, не успел еще. Однако, думаю, скоро придется и об этом рассказать.
Акулина фыркнула и деловито предложила:
— Ну, раз все едино надобно ему открыться, давайте, покуда он на службу подался, мы тоже по нашим делам отбудем. Осталось-то разок, да еще один, и соберется ваше наследство, так ли?
О да. Нам действительно осталась всего пара путешествий, и я уже начала страдать о том, как пойдет моя жизнь, лишенная главной, серьезной цели. Все должно измениться или остаться прежним? Я смогу творить, что захочу, или нужда заставит встраиваться в жесткие жизненные схемы?
Бессовестная хулиганка Аполлинария, конечно, не стала бы думать обо всей этой ерунде ни минуты. А вот Полина, бывшая научная сотрудница, так привыкла анализировать все на свете, что пока так и не сумела отказаться от лишних самокопаний. А они были лишними — в глубине души я уже могла себе в этом признаться.
На сей раз задверье изысканно отсвечивало бледно-лиловым, — если верить дядюшкиной системе, нас ожидали игры разума. Ладно, поиграем, лишь бы только разума хватило. За дверным проемом, вопреки ожиданию, оказалась не сараюшка, не кладовка, не склад, а обычная подворотня. До того сырая и мрачная, что в голове помимо воли щелкнуло: это Питер. Оставалось понять, какой именно.
Аккуратно осмотревшись, мы вывернули на улицу и остановились. Спустя секунду стало ясно, что можно воспользоваться схемой, опробованной в Москве, — по улице сновали мальчишки-газетчики, и буквально за копейки продавали разгадку нашей вечной проблемы. Так я и поступила. Купила у профессионально шустрого малого «Утреннее «Новое время» (это что же выходит, есть еще и вечернее?) и развернула пахнущий свежей краской лист.
— Серебряный век у нас, Акулина Власьевна. 1906 год, 9 сентября, самый расцвет, с позволения сказать, — вообще-то я говорила для самой себя.
Девка моя просто кивнула и приготовилась исполнять то, что я велю, покуда собственных идей не имела. А вот я задумалась о том, где в такое время может прятаться пригоршня старинных бусин, очень нужная мне, и возможно, совершенно непригодная ни для кого другого.
Я торчала посреди улицы, устремив взор в пространство, и очнулась только от удивленного возгласа:
— Полина?
Вот это номер — здесь меня никто не знает, а значит, и звать по имени никак не может. И все-таки… У края тротуара стояла пожилая дама, укутанная в меха, в маленькой круглой шляпке, удивительно ловко сидящей на ее голове. Она еще держалась за дверцу автомобиля, из которого, видимо, только что вышла.
Автомобиль был роскошный. Я ровно ничего не смыслила в машинах, но мощными, слегка изогнутыми формами блестящего зверя поневоле залюбовалась. Впрочем, он необыкновенно подходил своей пассажирке.
— Ты не узнаешь меня? — дама немного удивилась, и я поняла, что это лицо мне знакомо.
Чуть раскосые к вискам янтарные глаза, аккуратный нос, высокие скулы, изящная, чувственная форма губ. Ну конечно! Ее портрет остался висеть на стене гостиной в моей питерской квартире. Ильгом, девятая дочь Корсака. И по совместительству моя прабабка.
— Праб…мое почтение, Ольга Вячеславовна.
Она усмехнулась, подошла ближе и обняла меня ласково и совершенно по-родственному, погрузив на мгновение в легкий, пряный аромат своих духов.
— Зови меня бабушкой, детка. Так короче. Кто это с тобой?
— Моя горничная. Мы тут… путешествуем.
Акулина, поняв, что я неожиданно повстречала родню, поклонилась степенно и с достоинством.
— Доброго дня вам, барыня.
— А что вы здесь делаете, бабушка? — совпадения совпадениями, но все же откуда-то она должна была появиться?
Вновь обретенная родственница расхохоталась.
— Я здесь живу. Мы стоим у подъезда моего дома. Ты не чувствуешь? —это был странный вопрос, но я сразу поняла, о чем она.
Вокруг явственно «фонило» тем самым, очень старинным и при этом удивительно родным, в точности тем же, чем от собираемого мной с таким упорством ожерелья. Пока я прислушивалась к ощущениям, бабка взяла инициативу на себя: подхватила меня под локоть, сделала Акулине знак идти за нами, и поднялась на крыльцо.