— Сюда! Сюда! — кто-то махал им от стены.
Придерживая митрополита, священники бросились на зов: под стеною шел тайник к Москве-реке. Обвязав Макария веревкой, осторожно стали спускать его, полубездыханного. Веревка, не выдержав, оборвалась, митрополит упал и сильно расшибся. Едва живой, он был отвезен в Новоспасский монастырь. Там Макарий, несмотря на боль, опять стал молиться о милости Божией, о спасении Москвы да о помощи государю. Он не ведал, спасся ли царь, где он укрылся от огня да о чем мыслит.
Глядя издалека на клубы черного дыма, окутавшие Москву, митрополит заплакал.
— Прими, Господи, души усопших без покаяния…
Иван, едва начался пожар, велел позвать супругу и, спешно собравшись двором, уехал из Москвы в село Воробьево. Он долго смотрел на пламя, вспыхивающее тут и там с новой силой, пытался угадать за огнем да клубами дыма, где погорело, а какая часть города уцелела. Прикидывал: ежели судить по минувшим пожарам, этот вот-вот прекратится. Но время шло, а огонь не унимался, пожирая все подряд, будто ненасытный зверь.
Иван в бессилии сжимал кулаки, грозя невесть кому. Подумал вдруг: а не Божий ли гнев причиною пожара? Не его ли, царя Московского, наказал Господь за буйный нрав да жестокость?
— Господи, сжалься над рабами твоими! — Иван, рухнув на колени, принялся усердно молиться.
Молодая царица без устали клала поклоны пред образами. Слуги их, напуганные неведомой участью своих близких, вторили государю с государыней.
К вечеру стих ветер, а ночью угасло пламя, поглотив все, что попалось ему на пути. Не было более Москвы: ни домов, ни церквей, ни садов, ни огородов, — все превратилось в пепел.
Наутро князь Ковер бродил среди пепелищ, разыскивая своих родных. Во время пожара Васятка с дворовыми спасал коней — гнал их в Москву-реку, благо она текла вблизи их дома. Бог дал, сын уцелел, да Аннушка запропала. Не допусти, Господи, гибели ее! Ковер безумно оглядывался: всюду бродили, натыкаясь друг на друга, люди с опаленными волосами, с черными от сажи лицами. Кричали, звали детей, родителей, не находя, выли, будто дикие звери.
Князь, не сыскав жены, пошел на реку. Там среди многих людей, измученных, грязных, как и он сам, нашел сына. Васятка, завидев отца, бросился к нему. Тут же оказалось и несколько дворовых, которых князь отправил на поиски Анны Федоровны. Сам Ковер обессиленно опустился прямо на утоптанный берег, зачерпнул воды, пахнувшей гарью, с хлопьями сажи, умыл лицо. Васятка прижался к нему, попытался утешить:
— Батюшка, найдется матушка. Не могла она сгинуть, мы же с тобою живые!
— Да-да, — коротко согласился князь, обняв сына.
— А Лыковы-то как же? Уцелели али нет? — обеспокоился Васятка.
— Лыковы в вотчину загодя уехали, — ответил князь. — Как чуяли — вовремя.
Молча посидели. Ковер, не в силах пребывать в бездействии, поднялся и, велев Васятке стеречь коней, побрел к пепелищу, где ранее был его двор. Там, в тайнике под землею, спрятано добро, нажитое долгими годами. Не раз горела Москва: наученные горем, ее жители хоронили свои богатства в земле. Князь потоптался на пепелище, мысленно восстанавливая свой двор. Пожар закончился, пора думать о новом устройстве. Эх, лишь бы Аннушку сыскать…
— Батюшка! Батюшка! — с улыбкой на чумазом лице пробирался к нему Васятка. — Матушка нашлась! Дворовые принесли. Шибко угорела. Да жива, слава Богу!
Сведав о спасении митрополита, царь с боярами приехал навестить его в Новоспасскую обитель. Макарий, сильно разбитый, лежал, приходя в себя, постанывая от каждого движения да непрестанного кашля. Увидев его в столь жалком состоянии, Иван горестно воскликнул:
— За что нам сей гнев Божий, отче? Погорела Москва… Сколь людей изничтожено заживо, сколь добра…
Макарий строго глянул на государя, заговорил с придыханием, часто останавливаясь, откашливаясь:
— Сам, поди, ведаешь, Иван Васильевич, отчего Господь Бог прогневался… Неправедное творится… Лесть, корысть да тщеславие опутали двор твой. Хотел ты самолично править, на царство венчался, да толку от того не видать… Глинские неправды творят именем твоим, тебя ярят. Ты же гнев свой обуздать не желаешь… Честные бояре с потупленным взором безмолвствуют… Шуты да скоморохи забавляют тебя, льстецы славят мудрость твою. Приди в себя, государь!..
Иван молча выслушал обличительную речь митрополита, лишь веко его подергивалось. Ничего не возразил и при последних словах священника. Переглядывались бояре, не ведая, что же ответит государь. Наконец он вздохнул и спросил Макария: