— Так ты, отче, мыслишь: за мои прегрешения Господь разгневался, на Москву огонь наслал?
Митрополит хотел было ответить, да зашелся в удушающем кашле. К нему бросился духовник государев, Федор Бармин. Поддерживая Макария, духовник оборотился к царю и неожиданно сообщил:
— Ведомо мне, Иван Васильевич, что Москва по волшебству сгорела.
— И я про то слыхал… И я… — подхватили стоявшие тут же бояре.
— Волшебство? — Иван удивился, но, подумав, велел боярам: — Учините розыск по делу сему. Ежели найдете виновных — ваша правда.
Если бы государь, воротившись в село Воробьево, не отправился почивать, он бы мог увидеть тени, скользящие по дворцовым переходам. И решил бы, что затевается заговор да что правы дядья Глинские, загодя предупреждавшие его о кознях. Но государь спал, разметавшись в постели, ни о чем не ведая.
Между тем в небольшом покое собрались заговорщики: дядя царицы Григорий Юрьевич Захарьин, князья Юрий Темный, Федор Нагой, Федор Скопин-Шуйский, боярин Иван Федоров да государев духовник Федор Бармин. Не зажигая огня, прислушиваясь к шорохам и скрипам старого дворца, они возбужденно переговаривались. В темноте не видно было лиц, лишь слышался шепот нескольких голосов.
— Час настал… Государь повелел виновных найти.
— Это нам ох как на руку. Надо виновными Глинских объявить…
— Как же их объявить? А не поверит нам государь? Иль Глинские оправдаются?
— Пусть оправдываются… Надобно не пред государем — пред народом их обвинить. Ты, князь Григорий, да ты, Федор, людей своих подговорите на розыске на Глинских сказать. Мы на Москву приедем, народ соберем да спросим: отчего Москва сгорела? А ваши-то люди тут и крикнут, что от волшебства. Глинские, мол, колдовали.
— Михайлы да матери их давно на Москве нету, в своем ржевском поместье они. Ну как не поверят, ежели на них сказать?
— Народ разбираться не станет — ему виновного укажи, а после он уж сам наказанье примыслит. Надобно, чтобы Юрий Глинский с нами на площади о ту пору был, там его враз народу и отдадим.
— Надобно… С собою и возьмем его.
— Ну что? Два дня нам на все про все, к тому сроку народ соберем.
— Тихо, себя не выдайте. Юрий Глинский хитер, ежели сведает об нашем сговоре — не помилует. Так об нас государю обскажет — все на плахе головы сложим. Таиться надобно.
— Ну, с Богом!..
— С Богом ли? На душегубство идем…
— Не на душегубство, а на жертву ради спасения государства!
Заговорщики, как и условились, спустя два дня прибыли в Кремль. Собрав народ на полуразрушенной площади, обратились к толпе:
— Государь повелел нам, крещены души, розыск учинить, отчего Москва погорела. Ведаете ли вы, кто виновник пожару?
— Знамо: волшебство тому причиною! — крикнули из толпы.
— Волшебство! Волшебство! — тотчас подхватило несколько голосов.
— Кто ж это учинил? Кто Москву пожег?
— Глинские! — снова послышался одиночный голос.
— Глинские! Глинские! Глинские! — взревела толпа.
Князь Юрий, с тревогою оглядываясь, крикнул:
— Неправда это, крещены души! Я волшебству не обучен!
— Мать его, княгиня Анна, брала сердца у мертвецов да клала в воду! Да тою водою кропила улицы, объезжая всю Москву! Оттого мы и погорели!
— Наговор! — вскричал Глинский. — Матери моей и в Москве-то не было!
Но его не услышали. Толпа орала, вверх поднялись тысячи грозящих кулаков. Князь Юрий, отступая к закопченной стене Успенского собора, успел услышать новое обвинение:
— Двор-то Глинских не погорел! Целый двор-то!
Испуганный князь заскочил в храм, попытался запереть дверь да не смог в одиночку поднять тяжелый засов. Народ, ринувшись за ним следом, вломился в собор и тут же расправился с дядей государя. Юрий испустил дух возле уцелевшего в пожаре образа Владимирской Божией Матери. Последнее, что он увидел, были печальные очи Богородицы. После расправы тело князя выволокли на Лобное место и бросились грабить его двор. Но разорив все имение Глинских, побив слуг, толпа не нашла в том успокоения и ринулась в село Воробьево с требованием к государю выдать второго дядю и бабку Анну.
Иван, услышав про бунт, поначалу страшно испугался и, в ужасе велев запереть дворец, сидел ни жив ни мертв в одном из покоев. Он то принимался молиться, то цепенел, уставясь в темный угол. Вдруг перед ним возник, будто призрак, священник в развевающихся одеждах, со Святым Писанием в руке и с угрожающе поднятым перстом. С видом пророка приближаясь к онемевшему царю, он возгласил:
— Слышишь, Иван Васильевич? То суд Божий гремит над главою государя неразумного, легковерного да злострастного. Огнь небесный испепелил Москву! Сила Всевышнего волнует народ и льет фиал гнева в сердца людей!