Покончив с постом да молитвами, помиловав одних, наказав других, государь собрал боярскую Думу и повелел, чтобы во всех городах назвали избранных меж других людей и этих избранных созвали в Москву для важного государственного дела. И поспешили во все края земли Русской гонцы с царским повелением. Не скоро посланцы разных городов съехались в столицу. Наконец все собрались на восстановленной после пожара площади.
Царь в торжественных одеждах, отслушав обедню, вышел из Кремля, сопровождаемый духовенством с крестами, боярами да дружиной воинской. Отслужили молебен прямо на площади. Государь обратился к митрополиту:
— Святый владыко! Знаю усердие твое ко благу да любовь к отечеству. Будь же мне поборником в моих благих намерениях. Рано Бог лишил меня отца и матери. Бояре не радели обо мне, хотели быть самовластными. Моим именем похитили саны и чести. Богатели неправдою, теснили народ. И никто не претил им! Сколько крови, сколько слез пролилось! Я чист от той крови! А крамольникам-боярам ждать суда небесного!
С такими словами царь взошел на деревянный помост Лобного места, встал под шатром, оперся о решетчатое ограждение. Сверху он поглядел на притихшую толпу, живую, колышущуюся: далеко — сколь хватал взор — стояли люди. Бескрайняя Русь… Господь вверил ему правление ею. Какая силища таится в сей толпе? Какие мысли роятся в голове? Дай Бог, чтобы силища эта всегда была мирной. Иван приложил руку к сердцу, поклонился на четыре стороны и возгласил:
— Люди Божии, нам Господом дарованные! Будьте великодушны! Нельзя исправить зла минувшего. Могу лишь впредь спасать вас от неправедных притеснений да грабительства. Забудьте, чего уже нет и не будет! Оставьте ненависть да вражду. Соединимся все любовью во Христе! Отныне я судия ваш и защитник!
Иван дал своим подданным торжественный обет править на благо государства.
С того времени место, где стоял государь, говоря со своим народом, получило название Царева места, но потомкам станет более известно как Лобное. Месту этому еще предстояло получить свою кровавую славу, а Ивану Васильевичу — прозвание Грозного.
Глава VIII
— Марьяна! Ну сколь сказывала: под лавку сор мети. А ты — за порог. И так не шибко богато живем, ино вовсе обнищаем, — Акулина устало опустилась на лавку, расстегнула шабур.
— Что ты, матушка! Я под лавку и мела, после в печь кинула.
— А в сенях чего? Откуда набралось?
— Не ведаю, не было ничего, — подивилась Марьяна. — Там давеча батюшка толокся. Верно, он и нанес?
— Где ж он?
— Сказывал, помогать кому-то пошел. Ты, матушка, раздевайся. Я тебя кормить стану. После подмету в сенях-то.
— Да я не голодна. Устала… — вздохнула Акулина.
— Ну, как Стеша? Тяжело, знать, рожала: ты ныне долго.
— Ничего, родила. Двоих мальчиков…
— Двоих? Вот славно-то!
Марьяна проворно собирала на стол. Вынула из печи горшок со щами, налила матери в миску. Откинув тряпицу, отрезала хлеб. Снова прикрыла краюху. Акулина любовалась проворными движениями дочери. Эк, какой цветок вырос в ее избе, расцвел невиданной красой. Ей бы в тереме жить, а не в их малом дому. Ступает — ровно лебедушка; запоет — будто соловушка; улыбнется — словно солнышко. Видать, в отца с матерью своих уродилась. Знать бы еще, кто они да как попала Марьянка на их с Фомою огород? Все не верилось Акулине, что подкинули им дитя. Все мыслила, будто обронили ее нечаянно. Да нету в Усолье баб, на Марьяну похожих, в ком бы мать ее узнать можно было. Чудно, будто и впрямь на грядке с капустой выросла.
Как в девичество вошла, от парней отбою не стало: помогать ватагою бросаются, один перед другим задираются, петушатся. Только Сергей Никитин нос отчего-то воротит, стороною Марьяну обходит. И помыслить Акулина не могла, что Ульянин сын так заневедается, зазнается. Али тут в Марьяне дело?
— Сергей, слышь-ка, бабы сказывают, опять с новою девкою погуливает — с Маланьею, Евсея Хромого дочкою, — сообщила Акулина.
Марьяна метнула на мать быстрый взгляд, безразлично обронила:
— Да на что он мне?
— Вот-ка! — возмутилась повитуха. — Не на что теперича? То не разлей вода, а то будто две собаки! Не пойму я чего-то.
Марьяна сама не могла уразуметь, что с нею происходит. Она вдруг начала сторониться своего лучшего дружка. Еще прошлым летом купались вместе, зимою на Святках в личины рядились. А ныне будто чужими сделались, неловко рядом быть. Язык неметь стал, лицо краснеет, а сердце из груди выскочить готово — гулко в ушах бьет. Сережка тоже глядит как-то чудно, а то и вовсе глаза отводит. С другими, чай, ему веселее, других привечает.