Марьяна поначалу внимания на то не обращала, а после сердиться стала. Чем другие-то лучше ее? Ничем! Смотрела она на себя в воде-то, как в зеркало, — красивая. То же говорят завистливые взгляды подруг да восхищенные — парней, что вокруг нее увиваются, проходу не дают: и Елисей Александров, и Андрей Клестов, даже Мишка Ряха. А Сергею не по нраву! Он то с одною, то с другою да, будто назло ей, самых неприглядных выбирает. Худая слава о нем пошла. Марьяне то — будто нож в сердце, да виду не подает.
Иной раз столкнутся на дорожке, поздороваются, ровно чужие, без лишних слов. Взорами встретятся да бегут друг от друга. Не ведала Марьяна, что у Сергея на сердце, а она его глаза серые забыть не могла, кудри русые во сне видала. Злилась на себя за то… Ныне вот он с Маланьей. Ну и ладно, не шибко и жалко!
— Я по воду схожу, баню затоплю, — подхватилась Марьяна. — Тебе, матушка, надобно усталость смыть.
— Ну сходи-сходи… Да баню-то с травою топи! — вдогон велела дочери Акулина.
Марьяна вышла за ворота. Вдруг дорогу ей преградил Мишка Ряха. Нескладный увалень, он исподтишка следил за нею, тайно вздыхая и понимая, что не для него этакая девица.
— Марьяна, давай помогу.
— Не надобно, сама я, — отмахнулась она.
— Давай-давай, — он потянул бадейку к себе.
— Ну, держи, — Марьяна отпустила дужку, Ряха заспешил на родник. — Миш, мне в баню воду надобно, с Усолки неси! — крикнула вслед ему.
Ряха послушно повернул к реке. Девица постояла, глядя на него, и вздохнула: ну вот, ей лишь этот и остался, а Сергей — с другими. Она зло фыркнула и вернулась в свой двор.
Все случилось на Троицу. То было первое лето Марьянки, когда она уже не стояла в стороне, а вместе со взрослыми девицами завивала березку, венок плела да кружила в хороводах. Два круга плыли навстречу друг другу, то сливаясь, то разнясь.
— Вервею да вервею, вервеюшки-вьюшки вью… — пели в одном.
— Что по счастью молодцу скоро осень-то пришла? — спрашивали в другом.
— Хай, калина моя, малина моя, — подхватывали все вместе.
— В Рождество цветы цвели, девки к игрищам пошли…
— Вервею да вервею, вервеюшки-вьюшки вью…
Марьяна ловила на себе восхищенные взгляды парней. Вспыхивали румянцем щеки, стыдливо опускались длинные ресницы, лебедушкой выгибался стан, и не шла — плыла над землею, едва касаясь травы. При том выводила Марьяна чудным голосом:
— Хай, калина моя, малина моя…
Подружки с завистью засматривались на нее, Дашутка горячо шептала в ухо:
— Ох, Марьянка, быть те ныне просватанной! Красивее тебя нету в Усолье никого! Ох, парни млеют — любого бери!
— Что ты, Дашутка, что ты, — отмахивалась Марьяна, счастливо улыбаясь.
А сама искала взором Сергея, который тоже смотрел на нее, да не мог подойти, попав в другой хоровод. Дашутка, проследив за подругой, вздохнула:
— Пригож да статен Сергей Никитин, да только не возьмет он тебя за себя. Никита станет ему ровню искать. Не мысли об нем.
— Да я и не мыслю. Какой из него жених? — пожала плечами Марьяна. — Давно ль мы вместе бегали…
— Ой, не скажи, Марьянка, а по мне — так лучшего не надобно. Так бы и прильнула к нему! Погляди, как девицы-то наши на него пялятся.
— Злая ты, Дашутка, — укорила Марьяна подружку. — Привиделось тебе. Вовсе они и не пялятся: на него, как и на других парней, глядят.
— Ну, Марьянка, нешто вовсе не видишь? Одна лишь ты и не вздыхаешь по нем.
— Полно, подружка, давай-ка на «Бояр» становиться, — оборвала Марьяна.
Хороводные круги распались и стали на две стороны. Марьяна, не напрягая голоса, звонко запела:
Подружки подхватили:
Сергей с другой стороны отвечал:
Ему подпели множеством голосов:
Долго перебрасывались словами: