— А он-то чего, никогда и не вспомнил об том? Когда возвернулся-то…
Софья вздохнула:
— Чего вспоминать? Он, поди, не заметил меня о ту пору, когда мы с ним рядышком лежали. Все об Ульяне сокрушался…
Женщины помолчали. Совсем близко заухал филин. Акулина перекрестилась. Софья, задумчиво глядя в темный угол, улыбнулась:
— А Марьяна в него пошла: и статью, и голосом, и ликом… Все б любовалась ею… Да не ведал он про дочь, не ведал… И ты, Акулина, Марьяне-то не сказывай! Пусть уж так: твоя дочь — и все… Не надо ее смущать.
Акулина строго посмотрела на соседку.
— Я-то не скажу… А вот ты промолчишь ли?
— Что ты! Что ты! — заверила Софья. — Сколь лет молчала!
— Ну, гляди, Софья… Ладно, пойду я, поздно уже.
Они вышли из баньки, отправились на улицу. Высоко в небе висел серпик луны, за камским лесом догорала полоса заката. С Усолки тянуло прохладой. Софья поежилась, завернулась в широкий плат и, зевнув, проговорила:
— Ведрено завтра будет… Ой! А чего ж там, у избы твоей, Акулина? Белеется чего-то. Марьяна не спит?
Акулина, вглядевшись в открытые ворота своего двора и прислушавшись, фыркнула:
— Фома на завалинке уснул. Сызнова набражничался, дьяволово отродье! Как завтра-то сватов встречать станет? Вовсе не мыслит ни об чем! Что ни день — то праздник.
Женщины подошли к Фомке. Лежа на завалинке, не боясь сорваться с узких досок, он сладко храпел. Рубаха его спереди была мокрая и воняла.
— Ух, и духовитый! — засмеялась Софья.
Акулина ткнула мужа в бок. Фомка не шелохнулся, лишь пуще захрапел.
— Подержи-ка, — Акулина передала соседке свой сундучок, схватила Фомку за волосы и с силой потянула.
Храп прекратился. Фомка замахал руками, отбиваясь от неведомого врага. В темноте он не сразу понял, что перед ним стоит жена. Акулина тряхнула его за плечи, Фомка окончательно пробудился, икнул, виновато шмыгнул носом.
— Ступай в избу! — грозно приказала Акулина.
Он послушно побрел в сени. Повитуха повернулась к соседке.
— Прощевай покуда, — молвила та.
— Иди с Богом, — махнула рукой Акулина.
Софья отправилась к себе.
Дашутка, отворотившись к стене, спала на лавке. В избе вкусно пахло пирогами.
— Управилась, хозяюшка моя, — Софья ласково погладила волосы дочери, кряхтя, полезла на печь, поворочалась, удобнее устраиваясь, и затихла.
Дашутка, приподняв голову, прислушалась. Убедившись, что мать спит, осторожно встала с лавки. Тихонько, стараясь не скрипеть половицами, вышла в сени. Ненадолго замерла, еще послушала да прикрыла за собою дверь. Оказавшись на улице, она опрометью бросилась на соседний двор.
У повитухиной избы Дашутка остановилась, соображая, как позвать Марьяну. Не примыслив ничего, девица вошла в избу, затаилась. На печи лежит сама Акулина, на боковой лавке, по всему, Фома — храпит громко. Ну а Марьянка, знать, прямо? Дашутка осторожно пробралась к спящей подруге. Нагнувшись, зажала ей рот ладошкой, чтобы та не закричала с испуга, прошептала ей что-то на ухо и потянула за собой. Девицы вышли.
Во дворе Марьяна напустилась на нее:
— Чего ты, Дашутка, посередь ночи людей пугаешь? Не спится тебе — так других не буди.
— Ой, Марьянка! Чего я сведала! — ошеломленно качала та головой. — Ой, так и распирает меня! Душит прямо! Я б до утра-то не дожила! Послушай ты меня!..
— Ну, сказывай, — Марьяна уселась на завалинку.
Подруга, примостившись рядом, заявила:
— Все, Марьянка! Нельзя те за Сергея Никитина взамуж идти!
— Как же?! — Марьяна вскочила на ноги. — Чего удумала?!
— Да ты меня-то послушай! Давеча, как твоя матушка мою правила… в баньке то было, а меня прогнали… Матушка велела пироги печь…
— Дашутка! Ну чего ты молотишь? На что мне пироги твои? Ты про Сергея поведай…
— Сейчас-сейчас… Ты не сбивай меня… Меня прогнали, вот… я пироги-то стала лепить… Там рыба была…
— Ну, Дашутка! Сказывай! Али я уйду! — пригрозила Марьяна.
— Я не ведала, всю ли рыбу класть. Пошла к матушке спросить. А как к баньке подходила, подолом зацепилась. А покуда отцеплялась, услыхала, что они об тебе сказывают. Мол, ты дочь матушке моей. Ну, я и вовсе затихла. Они об отце твоем говорить стали. Я поближе-то подошла, чтобы все услыхать, да ушат задела. Он упал, загремел… Ох, шуму-то, шуму!.. Я и удрала. Но успела услыхать я, что отец твой, Марьянка, — Приходец!.. Ну?.. Кого так-то прозывают?..