Не дождавшись отклика подруги, Дашутка сама ответила:
— Никиту-солевара! А Никита-солевар чей отец-то? Сергеев! Стало быть, ты сестра ему, Сергею-то!
— Нет! — выдохнула Марьяна, страшно побледнев. — Нет! Нет! Неправда это!
— Да чего неправда? Вы ж едва до греха не дошли с ним! Вот же ж надо: чуть за брата взамуж не пошла! Поп-то бы сведал!
— Нет, Дашутка, чего-то тут не так! — не поверила Марьяна.
— Да чего не так-то?!
— Ну… не может он быть братом моим! Не может… Ведь вовсе не схожи мы: он-то бел, ровно лунный свет. Ты вот тоже сестра мне, как сказываешь, а русая. И коли сестра я вам — тебе по матери, ему по отцу, — чем-то хоть схожи мы быть должны. А у меня коса, гляди, черней воронова крыла. Да и в лицах сходства нету, да нрав другой. Нет, Дашутка…
— А ты сходства-то не ищи. Мало ли родных сестер да братьев, от одних отца-матери, друг с дружкою не схожих. Вон у самого Сергея-то Верочка-сестра да Алешка покойный разные были.
— Как же разные, — возразила Марьяна, — волоса-то у них у всех что у отца с матерью — льняные, светлые…
— Ну, Марьянка, гляди! — пригрозила Дашутка. — Я те поведала, а коли за Сергея пойдешь — тот уж грех на тебе будет. Знаемый грех-то!
— Ну как же так?! — Марьяна в отчаянии всплеснула руками. — Люблю ведь я его больше света белого! Ну не может он мне братом быть! Нет-нет!
— Вот те крест! Сама слыхала! У матушки своей спроси…
— Нет, что ты! Стыдно как! Ты ведь украдкою вызнала… Нехорошо!
— Так чего делать станешь? — насторожилась Дашутка. — Завтра сваты придут.
— Ну чего?.. Откажусь от Сергея… — потерянно молвила Марьяна.
Подружка просияла:
— Так я побегу. Как бы матушка не пробудилась, хватится меня… И ты иди спать.
— Спать? — горько усмехнулась Марьяна. — Не до сна уж мне… Здесь посижу…
— Ну ладно, я поутру зайду, — Дашутка, подхватив подол, побежала к своей избе.
Марьяна, оставшись одна, залилась слезами. Так и нашла ее Акулина поутру — зареванную, на завалинке.
— Ты чего здесь? В избу ступай. Умыться надобно, одеться в нарядное. Сваты вот-вот появятся. Чего слезы-то лить? Жалко с девичеством расставаться? Так об том на свадьбе плачут, ты чего-то рано начала. Пойдем, Марьяна, попьешь травки, успокоишься.
Марьяна с окаменелым сердцем послушно пошла за матерью. Она выпила отвар, дала умыть себя, безучастно оделась. Жизнь кончилась! Не будет более счастья на свете… Никогда… Уж лучше под нож!..
Она сидела ровно во сне. Не оживилась, как пришли сваты да как вывели ее к ним из-за печки. Она видела только Сергея, его лицо, его глаза, мысленно прощалась с ним. Не замечала, что делалось в избе, что говорили сваты, что отвечали им мать с отцом. Общее возбуждение не коснулось ее.
Сергея насторожил вид Марьяны: будто неживая сидит, будто не ждала с нетерпением, как и он, сего дня. Казалось, вот-вот она лишится чувств: в лице ни кровиночки. Вдруг Марьяна встала и, глядя в стену, беззвучно произнесла:
— Ступайте отселя… Не пойду за него…
Кроме Сергея, никто не расслышал ее слов. Он побледнел, сухо сглотнул и, крикнув: «Тихо!», велел Марьяне:
— Повтори…
— Не пойду за него… — будто заговоренная, безжизненным голосом, еле слышно проговорила Марьяна, — не люб он мне… Опостылел…
Изумленный, Сергей долго смотрел на суженую, после поворотился, опрометью выскочил вон. Все, пораженные, застыли. Сваты, придя в себя, заспешили следом за отвергнутым женихом. Акулина переводила ошеломленный взгляд с дочери на мужа и не могла понять, что стряслось. Никак, Марьяна ума от радости лишилась? Ну что ж, лечить придется, но перво-наперво спытать обо всем.
Выйдя проводить сватов, повитуха сказала им с поклоном:
— Не обессудьте… Видно, Господь у нее разум забрал… Скатертью дорожка вам, люди добрые… Не поминайте лихом…
Разгневанная, Акулина воротилась в избу. Фомка, предвидя грозу, едва успел метнуться мимо жены за порог. Марьяна все стояла на том же месте. По щекам ее текли слезы; не мигая, она глядела на дверь.
— Сядь-ка, — приказала Акулина, бухнулась на лавку рядом с дочерью. — Ну, теперича сказывай, чего ты учудила? Молчишь?.. Сама с Сергеем миловалась, сказывала, будто любишь. Рдела вся, когда видала, с отцом его едва не поссорила. От Никиты благословения добились — и на тебе! Али вправду не люб? Али чего иное стряслось?
— Люб, матушка, ох, как лю-юб… — простонала Марьяна. — Тяжко мне… ровно все дыхание с ним ушло. Душа болит… оледенела… ох, тяжко!.. Где силы-то взять?