Бояре одобрительно зашумели:
— Навсегда покончим с Казанью! Воевать басурман!
Дядя царицы Григорий Захарьин сомнительно покачал головой.
— Не горячись, государь. Надобно помыслить… Коли выступим мы на Казань, а супротив Руси пойдут крымский хан да ногайцы? Хватит ли у нас силы на них на всех?
— Не станем дожидаться, покуда они сговорятся. Войско сберем — так враз и выступим, — ответил царь.
Князь Дмитрий Палецкий посоветовал:
— Коли так, надобно тебе, государь, с полками на Казань воевод послать, а самому на Москве остаться. Ежели крымцы иль ногаи нападут, ты защитишь Русскую землю.
— Нет! Сам на Казань пойду! То — мое дело, государево! — решил Иван. — Подумаю и про оборону городов русских, не печальтесь об том.
Он повелел собирать войско и каждый день нетерпеливо объезжал прибывающие полки.
Казанцы меж тем взяли себе в правители Астраханского царевича Едигера. Он приехал в Казань со многими воинами и дал клятву быть неумолимым врагом Руси. К тому же взволновалась Горная Черемиса, отошедшая к Москве: ее жители угоняли скот в окрестностях Свияжска, нападали на малые отряды стрельцов. И казанцы вылазками своими трепали русское войско. Среди ратников царило уныние, никто не ведал, сколько еще терпеть дерзости татар.
Доходили до Свияжска вести, будто государь готовится к походу на Казань, да с немалым войском. Но когда-то он еще придет?.. Ныне же вовсе несладко. Алексей Адашев с тревогою следил, как хиреет войско в Свияжске, как воины предаются пьянству да любострастию. Он понимал: еще немного — и не видать ни Казани, ни царства ее. Отправляя государю грамоты, он торопил с выступлением.
К началу лета полки были собраны. Иван, исполненный решимости, не хотел медлить ни дня, но Шиг-Алей, прибывший в Москву, принялся уговаривать его:
— Нельзя летом на Казань идти, Иван Васильевич! Она ограждена лесами, озерами да болотами. Зыбка, топка земля казанская… Зимою надо идти, когда застынет все. Зима мостом будет.
Иван живо возразил ему:
— Два прошлых похода зимою были, аль запамятовал? Оба неудачные! Не стану медлить. Адашев пишет: вовсе плохо в Свияжске. Промешкаем — не только Казань не возьмем, своего лишимся… Войско готово, немало его уж по воде отправлено, и припасы увезены к Свияжску. Нет, Шиг-Алей, ныне выступим, не медля! Господь топкие места проходимыми сделает, с Божьею помощью отыщем путь. И ты, царевич, не тяни, с касимовскими татарами выступай.
Перед дорогой Иван зашел к супруге проститься. Анастасия тяжелая, скоро наследника ему подарит, жалко оставлять ее. Иван с нежностью посмотрел на заплаканное лицо жены, ласково отер мокрые щеки, попытался утешить:
— На святое дело иду, Анастасия Романовна. Долг царя исполняю, как то предки мои делали: и Димитрий Донской, и Александр Невский… Не страшусь я гибели своей, и ты не бойся. Молись… Святая молитва тебе в утешение и мне укрепление в промысле моем. Сына во чреве береги. Поручаю вас с ним Богу… Ты же остаешься единой царицею. Милуй, благотвори, кого надо, отворяй темницы, снимай опалы по совести своей. И наградит Всевышний нас: тебя — за благость, меня — за мужество.
Анастасия отерла слезы: воистину великий государь супруг ее, и она достойной его будет.
В Успенском соборе отслужили молебен о даровании победы русскому воинству. Иван просил митрополита Макария стать ревностным ходатаем за Русь пред Богом, утешителем бедной супруги его, советником брата, Юрия Васильевича, которого он оставлял главою Москвы. Наконец, простившись со всеми и отдав последние распоряжения, Иван покинул храм. Сев на коня, во главе дружины своей, вместе с князем Владимиром Старицким царь выступил на Коломну.
По дороге настиг их гонец из Путивля с вестью, что крымцы густыми толпами идут на Русь. Соратники государя встревожились:
— Вот оно, началось! Мы еще только выступили, а хан крымский уж тут…
Иван угрожающе воскликнул:
— Мы не трогали хана крымского, но ежели он вздумал пойти на нас — ответим ему! Станем за Отечество, с нами Бог!
В Коломне поджидал их новый гонец, сообщивший, что крымцы идут к Рязани. Иван подозвал к себе воевод. Совещались недолго, ибо ждали того. Государь заключил: