Миновали двор — затянутый утренним туманом, он казался пустым, — ступили на знакомое крыльцо. Войдя, Аверьян узнал приказную палату, где они с наместником сдавали казну. Кажется, как давно это было, а ведь всего день минул.
При слабом огоньке единственной зажженной свечи Аверьян увидел боярина Волкова: позевывая, тот кутался в шубу — в палате было не топлено, зябко.
— Так что, Аверьян? — воззрился на него боярин.
— Я… — начал было узник, да закашлялся, пересохло в глотке, испить бы… Справившись с кашлем, Аверьян заявил: — Я, боярин, не брал тех денег. Богом клянусь!
— Ведаю уж… ведаю, — кивнул Волков.
— Как же ведаешь?.. — подивился Аверьян. — А коли ведаешь, так почто меня в темнице держишь?
— Не держу, иди… — махнул рукой боярин.
— Как так — иди? — недоуменно переспросил Аверьян.
— Ногами! Ступай!
— Куда?..
— Куда пожелаешь…
— Ты меня… ты меня отпускаешь? — не поверил Аверьян.
— Отпускаю, — подтвердил боярин.
— А казна?!
— Сыскали, все до малости.
— Стало быть, подьячие твои ошиблись, когда считали?
— Никто не ошибся… Уходи, — боярин снова махнул рукой на дверь и плотнее укутался в шубу.
Аверьян недоверчиво попятился. Волков, не глядя на него, углубился в чтение бумаги с вислой печатью.
Недавний узник выскользнул во двор, вдохнул холодный сырой воздух, поежился. Неужто миновала беда? Чудно!
— Аверьян! — широко раскинув руки, из тумана вышагнул Мишаня. — Живой?
— Ну… — не очень уверенно подтвердил тот.
— Поехали! Мы и коня твово привели, — кивнул слуга в молочную пелену.
— И князь прибыл? — спросил Аверьян.
— Не, князь дома остался, нездоровится ему. Нас послал, кричал: «Чтоб живо его привезли!» — тебя, стало быть…
— Ничего не разумею, — покачал головой Аверьян. — То взяли ни за что, то выпустили без толкования.
— Тебе князь растолкует. Я сам ничего не понял, — пожал плечами Мишаня. — Князь меня чуть свет позвал, молвит: поезжай за Аверьяном. Вот, мол, грамотка, ее боярину Волкову свезти надобно. И еще дал кисетик для боярина.
— С чем кисетик-то?
— Не ведаю, я его не разворачивал. На ощупь — так будто деньги. Ну, мы с отроками прямо к дому боярина, а он, сказывают, в молельной утреню стоит, именины, мол, у него. Дождался я боярина, отдал все, как наш князь велел. А он, едва прочел грамотку да в кисетик заглянул, собрался да сюда, в приказ, пошел.
— Пешим ходом? — не поверил Аверьян, осведомленный о нравах московских бояр: они и на соседний двор не пожелали бы идти своими ногами. — Так вот и пошел?
— Ну да, пешим. Рядом дом-то его, мостовую токо и перейти. Заторопился зело. Ну мы за ним следом, тут на дворе ждали… Поехали, Аверьян, князь велел быстрее вертаться, — поторопил Мишаня.
Без дальнейших расспросов Аверьян вскочил на коня, и маленький отряд пропал в переулке.
Наместник не раскрыл слуге всей правды, сказав лишь, что деньги нашел во дворе Федор. Аверьян понял: не все тут чисто, — но вид сделал, будто поверил. Тиун ходил притихший, не орал на дворню, не изводил слуг и на глаза сопернику старался не показываться. Он словно забыл о существовании Аверьяна. Надолго ли?
Оставшиеся до отъезда дни пролетели, в хлопотах, незаметно. Князь Ковер разъезжал по Москве, решал дела, касаемые Перми Великой, получал грамоты и наказы, устные советы. Аверьян, по велению наместника, толкался на торгу, где накупил всякой всячины: вина заморские да заедки сладкие, ткани да глядельца в чехлах, церковную утварь да трапезную посуду, кожи, сбрую конскую и еще множество всего, чего в Перми не сыщешь. Напоследок набрал съестных припасов, чтоб надолго хватило — путь-то неблизкий. И скоро все было готово к отъезду.
Князь, сопровождаемый Аверьяном, завернул к сестре попрощаться.
— Уезжаешь, братец?.. — Настасья горестно хмурила насурьмленные брови.
— Уезжаю, — грустно отозвался Ковер.
— Когда ж свидимся?
— Не прежде, чем с наместничества съеду. Ныне государь новый наказ дал, исполнять надобно. Мы ведь люди подневольные, служилые…
— Уезжаешь… И слугу забираешь? — Настасья глянула на Аверьяна.
— Забираю, — подтвердил князь, — мне без него никак.
— И мне без него никак, — тихим эхом вырвалось у Настасьи.
— Чего-чего? — не расслышал князь.
— Ничего, братец… — тяжко вздохнула княгиня. — Знать, судьба моя такая — одной в тереме сидеть… Только и радости, что качели да сладости.