Елена, едва дыша, не чуя себя, сквозь слезы видела нескончаемую череду лиц — они кружились пред нею, голосили, пели… Посреди того кружения лежал супруг ее, чужой, бесконечно далекий… Полно! Да супруг ли то?.. Да она ли здесь?.. Когда окончится сей страшный сон?.. Голова клонится… Воздуху нет…
Князь Оболенский, видя, что государыня вот-вот упадет, приблизился к Елене, обхватил рукой ее тонкий стан, велел:
— Держись, великая княгиня!
От его крепкой руки словно силы прибавились, разум прояснился. Елена явственнее ощутила горе и пустоту в груди, но уже не мелькали пред нею лица в немыслимом кружении. Боже! Как она устала! Устала ждать, чем завершится болезнь государя. Устала страшиться своей да сыновней участи… Пусть будет то, что Бог даст, она примет все. Покойное безразличие овладело Еленой, она позволила увести себя во дворец, уложить в постель и забылась долгим сном.
Пробудившись, Елена не могла распознать, где сон, где явь: тут и там одно горе. Нету больше Василия Ивановича… Давно ли, усадив Елену рядом с собою, назвал он ее великой княгиней. Вспомнились венчание, веселая свадьба. Могла ли она подумать, что вот так скоро все закончится?! Хотелось зарыдать, да слез не было, видно, все выплакала в те месяцы, что хворал великий князь.
Елена безвольно откинулась на постели. Тишина… Пустота… Все покинули ее: карлы с карлицами куда-то исчезли, даже спальницы нет в опочивальне.
В сенях послышался громкий шепот: там кто-то спорил… Потом вошла боярыня. Заботливо склонившись к Елене, она поглядела, не спит ли та, спросила:
— Как почивала, великая княгиня?
— Плохо, — жалобно ответила Елена, — горько, пусто… С кем ты в сенях шепталась?
— Князь Телепнев-Оболенский пожаловал. Сказывает, спешное дело, государево. Примешь ли?
Елена молчала, глядя на расписную подволоку. Вот уж и бояре к ней приходят. Прежде-то, при Василии Ивановиче, они и не помышляли в терем его супруги являться. Ныне все дозволено…
Боярыня, не дождавшись ответа, решила:
— Так я ему скажу, пусть уходит?
Елена будто наяву почувствовала крепкую руку, которая поддержала ее в церкви, придала ей силы выстоять в скорбный час.
— Постой, Лизавета. Приму князя. Пособи-ка подняться да обрядиться.
Боярыня помогла Елене встать, оправила на ней сорочку, надела поверх приготовленное заранее траурное багровое платье, волосы спрятала под убрус. Вывела великую княгиню в приемную комнату и, усадив на столице, подвинула ей под ноги скамеечку.
— Зови, — велела Елена.
Не успела боярыня удалиться в сени, как тут же появился князь Телепнев-Оболенский. Одетый в темный суконный кафтан, подпоясанный черным шелковым кушаком, князь будто стал выше ростом. Ласково и печально смотрел он на государыню, жалея несчастную: в лице ни кровиночки; зеленые очи, всегда яркие, точно вылиняли; уста скорбно поджаты.
— Прости, великая княгиня, что сон твой нарушил. Здорова ли? — поклонился князь.
— Божьей милостью… — глядя мимо него, откликнулась вдова.
— Прости, что приступаю в сей скорбный час. Ведаю: не до меня тебе ныне, Елена Васильевна; да привела меня нужда, без коей не обеспокоил бы. — Оболенский замолчал, ожидая вопроса, но вдова, тяготившаяся своими думами, ни о чем не спросила. И князь продолжил: — Ведомо ли тебе, Елена Васильевна, что государь в духовной своей грамоте определил опекунов малолетнему Ивану Васильевичу?
— То воля великого князя, — отозвалась она безразлично.
— А Дума боярская? Неужто мы себя запятнали, коли нам доверия нет, кто править станет? Спор великий начнется: доселе Дума приговаривала, а ныне что? Кому государь власть дал? Худородным, Шуйским да…
— Не возводи напраслину, князь, — перебила его Елена. — Шуйские от Невского род ведут. Ты еще дядюшку моего в худородных припомни!
Оболенский хотел было ответить, но тут в горницу вошел сам Михаил Глинский, взбудораженный, стремительный: на правах дяди великой княгини он явился запросто, без извещения. Увидев князя, Глинский недовольно скривился:
— А-а, ты уж тут, Иван Федорович! С чем припожаловал? — не дожидаясь ответа, он заботливо склонился к племяннице: — Что-то ты, Елена, исхудала… — и вновь обернулся к Оболенскому: — Ну, князь, чего молчишь?
— Еще, великая княгиня, сказать дозволь, — проговорил Оболенский, не выказывая особого расположения Глинскому. — Ивана Васильевича на государство скоро венчать — весь чин подготовить надо бы.
— Да уж без вас помыслили! — с насмешкой ответил за Елену ее дядя. — Покуда вы сидели да парились в Думе своей, мы уж все с митрополитом обговорили.