— Великая княгиня! — заметив ее, обрадовался маленький Иван. — Мамка сказку сказывала про Авдотью Рязаночку. Она народ свой из полона вызволила! Давай и мы к татарам сходим — пущай они наших людей отдадут! Я любые загадки разгадаю!
Елена ласково провела рукой по волосам сына. Судьбы полоненных набегавшими татарами русичей издавна тревожили думы государей своих. Правительница тоже о том размышляла и не единожды с митрополитом советовалась, как пленников высвободить.
— Мы их, Ванюша, выкупать станем, полоненных-то. Загадочки, я чай, токо в сказках помогают. Пойдем-ка, сыне, в крестовую палату да помолимся за всех страдальцев.
Трехлетний Иван молился в этот раз усерднее обычного, он просил Господа о смягчении участи всех полоненных да о помощи ему в их вызволении. Поцеловав сына на прощание, Елена отправилась в свой терем. Боярин, не сводивший глаз с правительницы, вызвался проводить ее.
Из крестовой палаты мамка увела маленького государя в опочивальню. Когда она снимала с него дневное платье, Иван закапризничал:
— Не стану я спать! Еще сказку хочу!
— Эдак-то мы все сказочки перескажем, опосля про что говорить станем?
— Не хочу спать! Государь я или не государь?!
— Государь, — согласилась боярыня, поправляя подголовник и укрывая великого князя, — спи, Ванюша…
Боярин Оболенский меж тем довел правительницу до ее опочивальни. Ночь была темная, безлюдная, а если и таился кто где, так невидимый да неслышимый. И никому в точности не ведомо, что произошло у великой княгини с боярином, однако надолго задержался он в ее покоях, куда изумленные слуги не посмели и глазком заглянуть. Но на другой день приближенные, а за ними и вся Москва, заговорили о сердечном расположении правительницы к князю Телепневу-Оболенскому. Кто-то сам заметил ласковый взгляд да тайное движение, кто-то догадывался, находя подтверждение в молодости, решительности и приятном обличье боярина.
Михаил Глинский, с негодованием отрицавший всякие домыслы, и сам убедился в правдивости слухов. Войдя, по своему обыкновению, внезапно в покой племянницы, он застал Елену в объятиях князя. Они тут же отринулись друг от друга, но необычайно разрумянившееся лицо правительницы и влюбленный взор боярина красноречиво указывали на их отношения. Принявши вид, будто ничего не заметил, Михаил рассудил: «Пущай себе тешатся, лишь бы мне не мешали. Покуда они любятся, землей русской я править стану».
Но вскоре Глинский понял, как он ошибался. Найдя поддержку друг в друге, правительница и старший боярин Думы повели борьбу против опекунского совета, мешавшего им властвовать: собирались тайно, не извещая опекунов, решали государственные дела без их участия. Опекуны сопротивлялись, и более всех — Глинский.
— Елена! Что слышу я! — возмущался он, входя к племяннице. — Со всех сторон только и несется: Оболенский да Оболенский!
— Ну так что?! — насмешливо глянула на него правительница.
— Ты великая княгиня…
— Вот-вот, — перебила она дядю, — коли я великая княгиня, так вольна поступать по своему разумению.
— Елена! Ты высоко сидишь, на виду у всех. Ты должна быть добродетельна, — попытался внушить ей Михаил.
— И это ты?.. Ты говоришь мне о добродетели?! Да мои прегрешения в сравнении с твоими, дядюшка, — так, ребячьи забавы!
— А Бог?! Елена, Господь покарает тебя! — не сдавался Глинский.
— Пред Господом отвечу, не пред тобою, — отмахнулась правительница.
— Василий Иванович с небес взирает на тебя, жену свою неверную… — прибегнул к вескому доводу князь.
— Не поминай Василия Ивановича устами своими нечестивыми!
— Отчего уста мои нечестивы? До сей поры правду сказывал!
— Это ты правду сказывал, дядюшка?! Во всем свою корысть ищешь. Ты изменник ведомый, аль запамятовал, как Василия Ивановича в ино время предавал?
— То по молодости — глуп был. Опосля же верно ему служил. Тебе-то разве изменял? Я супругу твоему Василию Ивановичу в его смертный час клялся беречь тебя и сынов ваших и свято верен сей клятве!
— Ну и береги! — гневно перебила его великая княгиня. — От врагов да злоумышленников сохраняй. А ты чего ж? Ты сам супротив меня?! К ворогам моим да злоязычникам пристал? Слушаешь, чего люди сказывают, а того не ведаешь, что Иван Оболенский мне опора.
— Я твоя опора — не Оболенский! — вскричал Михаил. — Брось его, неужто стыд забыла?