— Да я… я!.. Гришка! Иван! Где вы, слуги мои? Где друзья?
Никто не явился на зов его, и Михаил, пометавшись, сник, позволив увести себя. Ни в сенях, ни на крыльце, ни во дворе не было видно ни одной живой души. «Ровно крысы разбежались… Может, вывернусь еще? Не из таких передряг выбирался. Ох, Елена, не то творишь!..»
Одновременно с Глинским в темницы посадили и других опекунов — бояр Михаила Воронцова да Михаила Юрьева. Опекунский совет притих.
В большой палате собралась Дума. Вдоль стен на лавках сидели бояре, смущенно чесали в бородах, вздыхали, перебирали перстами: Оболенский только что сообщил им об измене Глинского. Елена лихорадочно теребила-дергала концы убруса, сидя подле сына — государя Московского, непоседливо вертевшегося на высоком кресле.
Наконец заговорил Василий Шуйский, обратившись к Оболенскому:
— Ты, Иван Федорович, больно складно про Михайлу Глинского обсказал. Да, знаемый он изменник в прошлом, и что ныне крамолу творит, тому можно поверить. А вот почто бояр Воронцова да Юрьева в темницы кинули? С Глинским они не родня, — Шуйский многозначительно покосился на Елену, — в смуте не замечены. В чем их вина?
Оболенский, кинув на него быстрый взгляд, ответил твердо:
— Они Глинскому пособники, мыслили государство вместе держать. Мнится мне, боярин, и ты всякое слово его ловил?
— Я токмо волю государя выполнял, — Шуйский выпрямился на лавке. — Иль запамятовал, как Василий Иоаннович пред смертью нам приказывал Глинского за своего держать? А вот ты, князь, ту волю государеву порушил…
Бояре согласно закивали головой. Оболенский не успел ответить: в палату вбежал дворецкий Шигона, а за ним — запыленный гонец.
— Государь! Великая княгиня! Бояре! Литовцы… литовцы напали на землю нашу!
Михаил Глинский невесело раздумывал о своей доле. В темнице сидеть ему не в диковину, да всякий раз удавалось извернуться и на свободу выйти — и это у сильных да суровых государей. Так неужто Елена станет держать его долго? Потешится да выпустит… Вот только князь Оболенский хитер, дальновиден: не успел Михаил помыслить о душегубстве, а уж князь о том проведал, будто колдун.
Михаил поежился: страшно да зябко. Горевшее смолье отсвечивало на мокрых стенах, в темных углах пищали мыши. В брюхе Глинского заурчало: пожевать бы чего да воды испить!.. Как давно он здесь: полдня или день целый? Еду не приносили. Может, голодом уморить замыслили? Такое не редкость в Московском государстве.
И что привело его в здешнюю варварскую землю? Старый уж, седой, сидеть бы мирно у очага где-нибудь в Литве, дни свои доживать… Ан нет! Все хочется чего-то недостижимого. Как мог он племянницу свою не упредить? Давно ли Елена власть полюбила? Да ведь твердила, будто править не желает, что Иван — государь, не она. Душою кривила? Нет, она всегда послушною была. То Оболенский, он главный враг! Эх, только бы выйти! Уж Михаил сумеет убедить племянницу избавиться от любезника, такую паутину сплетет — не распутаешь. А коли не поверит Елена, так пускай на себя пеняет…
Загремели засовы, Михаил насторожился. В темницу вошел Оболенский, огляделся, сел на лавку, смахнув паука.
— Ну, что молвишь, Иван Федорович? — спросил узник настороженно. — Ловко ты меня сюда упрятал! Покормили бы хоть…
— Покормят… — пообещал Оболенский.
— Ты ж ведаешь, князь, что напраслину на меня возвел. Озлился, знать, на то, что я Елену от тебя отваживал?
— Великая княгиня сама ведает, что ей надобно, я ей не советчик, — проговорил боярин.
— Ой ли?.. — усомнился Глинский.
— Так сказываешь, Михайло Львович, не виноват ты перед государем и матерью его? — не обращая внимания на усмешку Глинского, осведомился Оболенский. — А кто мыслил извести великую княгиню? Кто грозил ей?
— Ну то не со зла-а, — добродушно протянул князь, — чего меж родней не бывает?
— Для тебя ли родная кровь свята? — Оболенский недоверчиво покачал головой. — Не верю в то… Литовцы напали на государство наше тоже, знать, не по твоему наущению?
— Литовцы? — удивленно переспросил Глинский, но не смог скрыть радости: его голос дрогнул, показалось, что свобода близка — не Елена, так литовцы вызволят.
От Оболенского не ускользнуло оживление узника. Истолковав его по-своему, он утвердил:
— Ты тайно сносился с королем, в том и слуги твои признались: ездили, мол, с грамотками.
— Ничуть не бывало того! Вы пытали слуг, вот они и наплели, — отпирался Михаил.
— Их не пытали… тебя — станем. Елена Васильевна любым путем выведать велела, что ты королю отписал. Отчего литовцы так поспешили?