— Отчего не боишься?
— Так то ж сказки, — засмеялась девочка. — Я, дядька, коровы Сережкиной, Пеструхи, боюсь. У нее рога знашь какие? Во! — раскинула она руки и попросила: — Сними-ка меня, дядька…
Аверьян помог девочке спуститься, усадил на лавку рядом с собой.
— Не, дядька, ты не разбойник, — улыбнулась она, — у тебя руки ласковые, бережливые.
— Тебя как звать, птаха? — Аверьян погладил девочку по голове.
— Марьянкою, дядька.
Черноглазая да черноволосая девочка совсем не походила ни на Акулину, ни на Фомку, русых от роду. У него, Аверьяна, знать, могла быть такая. Ему вдруг захотелось дочку, дочурочку, чтоб вот эдак-то прижималась да сказывала про свою детскую жизнь.
— Откуда ты, Марьянка, взялась?
— Подкидыш я, — радостно сообщила девочка. — Меня батюшка в капусте нашел.
— Так-таки в капусте? — не поверил тиун.
— Вот те крест! Идет, сказывал, на огород, а тама взаместо капусты я лежу… Он поначалу даже испугался…
— Вот бы и мне такую-то в капусте сыскать, — помечтал Аверьян.
— А ты получше ищи, дядька, — посоветовала Марьянка. — Ты за матушкою моею пришел?
— Как сведала? — удивился тиун ее смышлености.
— У-у, за нею завсегда приходят: у кого хворь, тот и посылает.
— Мы с нею на лошадях поедем.
— Далеко ль? — встрепенулась девочка.
— В Чердынь, город такой, слыхала?
— Слыхать слыхала, а видать не видала, — Марьянка вздохнула. — Ты мне матушку-то возверни, не то я плакать стану!
— Возверну, не плачь, птаха, — Аверьян опять погладил девочку по голове.
Ввалился запыхавшийся Фомка, что-то передал Акулине, та захлопнула крышку сундучка, заключила:
— Ну, все, я готова, можем ехать, — подхватила Марьянку на руки, поцеловала, а Фомке наказала: — За избой глядите, печь топите, еду варите, козу доите да птицу кормите. Марьянка, за хозяйку остаешься. Коли чего не заладится — к тетке Софье беги, она поможет. И ты, Фома, ей пособи, Марьяне-то. Да в корчму не заглядывай! — строго погрозила пальцем супружнику.
— Не-не, Акулина… я сторонкой-сторонкой, — затряс бороденкой Фомка.
— Ведаю я твою сторонку. Вижу, не дождешься, когда съеду. Гляди у меня, Фома! Марьяне одной не управиться… Ну, прощайте покуда, — Акулина перекрестилась, поклонилась в избу и вслед за гостем вышла.
Аверьян торопился и на сей раз не глядел по сторонам. Так и не увидел он, как на крыльцо Никитовой избы вышла, кутаясь в шубу, молодица да пристально посмотрела через забор на проезжающие сани. Не до молодицы тиуну, у него сейчас одна забота: побыстрее довезти Акулину и — дай Бог ей силы! — спасти жену наместника.
Аверьян нещадно хлестал лошадей, торопился: солнце вот-вот сядет, а там — короткие сумерки да голодные волки… Повитуха, закутанная в тулуп, всю дорогу молчала и, лишь когда приблизились к Чердыни да тиун перестал гнать что есть мочи, многозначительно произнесла:
— Аверьян, ты чего, так и не спросишь?..
— О чем? — не оглядываясь, обронил тот.
— Аль не ведаешь, об чем?
— Не ведаю, Акулина, толком сказывай.
— Об Ульяне…
Аверьян зло стегнул лошадей, обернулся к повитухе, кинул с бравадой:
— Нечего мне про нее спрашивать. Мужняя жена… Чего говорить?
— Ну гляди-гляди… Мужняя-то — да…
Дальше ехали молча. И уже в наместничьем дворе, когда Аверьян помогал повитухе выбраться из саней, та сообщила, будто разговор не прерывался:
— Она-то по тебе убивалась, как сведала, будто волки тя задрали…
— Уж и убивалась?! — не поверил тиун. — Так убивалась, что сына Никите родила!
— Как про сына сведал?
— Ведаю… сам видел, — горько усмехнулся Аверьян, проводя повитуху в наместничьи хоромы.
— Ну, там не один сын — двое, да еще дочка.
— Ну вот! А ты молвишь: убивалась… Не говори более про нее. Не желаю слушать!
Аверьян ввел Акулину в светлицу, где сидел, спрятав лицо в ладонях, потерявший всякую надежду наместник.
— Вот, князь, повитуха, о коей я сказывал.
— А-а, — Ковер рассеянно глянул на нее меж пальцев сведенных рук и отмахнулся. — Аннушке уж никакая повитуха не поможет. Разве чудо какое спасет… Чудо!.. Я всех повитух выгнал…
Акулина без суеты сняла верхнее платье, деловито раскрыла свой сундучок, плеснула из стоявшего в нем туеска что-то на руки — в светлице приятно запахло летом — и, потирая ладони, проворчала:
— Ишь, выгнал он повитух! Скор зело… Нечего бабу прежде времени на тот свет отправлять! Ведите меня к ней.