Никита досадовал на себя: отчего у него с Ульяною все не ладится, что ни скажет — невпопад, что ни сделает — все не в радость? Ведь как лучше хочет. Зачем ей с тяжелыми котлами возиться? Вон, у Иванихи спину прихватило — от поварни небось. Его бы воля — посадил бы Ульяну в золотую клетку да любовался ею. Цены себе баба не знает и мужа не слушает. Сидит вот теперь, в окно глядит… Плачет, поди?
Никита подошел к жене, обнял за плечи. Та не обернулась, даже не пошевелилась.
— Почто ты, Ульяна, ровно замороженная? — укорил солевар. — Чего тебе недостает? Не бью я тебя, не попрекаю, все для тебя делаю… Люблю пуще жизни, пуще света белого!..
— А богатство свое любишь шибче, — глухо проговорила Ульяна. — Верно про тебя люди молвят: непрост ты, Никита. Не открылся ты никому… Чего сам желаешь, ведаешь ли? Вот я тоже думаю: какого ты роду, каких корней? Где дом твой? Ровно ниоткуда взялся в Усолье нашем, непохожий на всех… Отколе у тебя богатство такое? Дом поставил, варницы купил и еще не оскудел… Наши мужики издавна соль варят, а богаче тебя не стали… Скажи, Никита.
Он настороженно поглядел на жену, пожал плечами.
— Чего сказать тебе, Ульяна? Как в Соли Вычегодской жил да соль варил, как родных своих потерял? Продал я там варницы, на край земли подался. А край-то вот тут, в Усолье, случился. По вашим усольским мерилам я богат шибко, а по вычегодским — так в самый раз… Все! Нечего более сказывать…
— Ой, таишься, Никита! Ну да Бог с тобою… Не стану я пытать, коли говорить не желаешь.
— Для чего тебе, Ульяна, о моей прежней жизни знать? Ныне у нас с тобою одна судьба — о ней думай. И в поварне более не работай!
Никита отправился во двор. Рядом с Алешкой и Верочкой стояли теперь Сережка с Марьянкою. Мужики заканчивали свою работу: снег насквозь, до земли, был пропитан волчьей кровью. Никита завороженно уставился на алое дымящееся пятно, будто привидение углядел. Очнулся, лишь когда Данила подергал его за рукав.
— Слышь, что ль, хозяин? Привел я Пелагею-то.
— Какую Пелагею? — не понял Никита.
— Жену Ивана Босова, — махнул Данила рукой на крупную бабу, стоявшую рядом.
— А-а… стряпуха!..
Никита наскоро объяснил ей, что следует делать. Та согласно кивала головой, а после ушла в поварню и больше не высовывалась. Подождав, пока мужики свернут шкуры, велев Даниле прибрать двор, а детям идти побегать в другом месте, Никита направился с товарищами к Терентию-скорняку.
Через малое время уже всей ватагой, прихватив с собою и Терентия, шагали охотники в корчму, живо обсуждая подробности нынешнего промысла. Подойдя к приземистой корчме, мужики переглянулись. Во дворе никого не было, изнутри, не в обычай, не слышалось ни пьяных криков, ни шума.
— Чего-то тихо ныне у Семена, — удивился Никита и отворил скрипучую дверь.
В корчме, где обычно стоял несмолкаемый галдеж, где каждый говорил вволю и обо всем, на сей раз все слушали Фомку Безданного, принесшего неожиданную весть. Обрадованный всеобщим вниманием, а особливо подносимыми ему чарками, он вновь и вновь взахлеб принимался рассказывать о появлении Аверьяна, живого да холеного.
— А кафтан на ем эдакой… справный… сукна тонкого. А за поясом — нож… во-от такенной!.. Важный стал. Недосуг мне, сказывает, рассиживать тута у вас. Меня, мол, наместник ждет… И Акулину мою, стало быть, тоже наместник ждал. Он, вишь, за нею и приехал, Аверьян-то… Бабе наместничьей худо, сказывает.
— Ну?! — не верили мужики. — Чтобы за Акулиною да от самого наместника?
— А как же! — Фомка пьяно размахивал руками. — Она повитуха, каких и нет нигде!.. У баб своих спытайте, да и сами-то небось, как нужда, за нею прибегаете!..
— Не, Фома! Видать, Аверьян твою Акулину себе прихватил. Ежели то Аверьян был, а не черт, его обличье принявший… Увез он от тя бабу-то, Фома!
Громкий хохот потряс стены корчмы. В эту минуту в нее и вошли Никита с охотниками. Пробираясь к столу корчмаря, они никак не могли понять, отчего все сгрудились в одном месте, и немало удивились, увидев, что вниманием мужиков завладел Фомка Безданной.
Никита кивнул корчмарю, склонившемуся в полупоклоне.
— Чего тут у вас, Семен? Ровно не в себе все…
— Вон Фома вести сказывает, — хитро усмехнулся корчмарь.
— Видно, добрые вести, коли веселье такое? Того и гляди, в пляс пойдут.
— Ну, кому добрые, а кому и не шибко по нраву придутся… — многозначительно округлил глаза корчмарь.
Никита вопросительно уставился на него.
— Сказывай, об чем речь?
— Аверьян — помнишь ли его? — жив-здоров оказался, будто наместнику служит. Намедни будто за Акулиною приезжал…