— Все?! — не поверила та.
— Акулина… А курей он уже… того… съел… Раскудрит его в туды…
— Я тебя, нехристь, щас самого съем! — схватив скалку, повитуха двинулась на супружника.
— Акулина! — Фомка отпрыгнул в угол, опасливо прикрываясь руками.
— Ладно, — отступила она, — я сама к корчмарю схожу.
— Вот-вот, сама, — согласно закивал Фомка, надеясь, что угроза миновала.
— Коза-то доена ныне? — почти миролюбиво спросила Акулина.
— Н-не ведаю… — развел руками Фомка. — Марьяна…
— Ты чего, а? — снова взъярилась повитуха. — На девчонку малую всю работу спихнул?! Иди козу дои, нехристь!
— А-а… ежели она уже подоена? — осторожно осведомился Фомка.
— Изыди с глаз моих! — велела ему жена.
— А-а… ну да…ну да, — поспешил Фомка к козе.
Когда он вышел, Акулина начала расставлять горшки, осматривая, нет ли побитых, сердито кивнула на дверь.
— Видала? С ним уж не заскучаешь! А тебе, вишь, Никита не по нраву. Сама в себе зло-то ищи, Ульяна! Найдешь да изведешь — счастлива станешь… Иди-ка сюда. Покуда Фомки нету, покажу тебе чего!.. — поманив Ульяну рукой, Акулина достала из-за пазухи сверток и развязала его. — Гляди! — выложила она на стол серьги диковинной красоты.
Ульяна залюбовалась, осторожно потрогала.
— Золото?
— Оно самое! Князь одарил.
— Какой князь? — не поняла Ульяна.
— Ты чего?! Я тебе об чем давеча толковала? Князь Иван Ковер, наместник государев. Я жену его выходила да ребеночка, вот за то и дал… Ну поглядела? Давай-ка спрячу…
— Они небось шибко дорогие?
— А то как же! Марьянка вырастет — ей в приданое. Ты токо не сказывай никому.
— Не скажу… А чем же ты от наших баб откупишься, как они тебя пытать станут, чем наместник одарил за работу?
— Им я вот чего покажу, — Акулина извлекла из сундука два больших свертка. — Вот — сукно аглицкое, а вот — зорбаф персидской…
— Красивые, — похвалила Ульяна. — Они, знать, тоже немалого стоят?
— А то как же! Вот их бабам и покажу. Ну, все, Ульяна, недосуг мне. Пойду в корчму, выжму из Семена свое добро… Опосля к Якову Пядышу наведаюсь, погляжу ногу его. А ты помысли о словах моих, про Никиту…
— Да, Акулина, помыслю, — пообещала Ульяна.
Зима властвовала над всем белым светом: морозы стояли свирепые, птицы на лету замерзали и падали ледяными комочками, волки выходили к самому Усолью и выли на острог. Животину люди взяли в избы, обогревались у печей, не жалея дров. В ясное небо уходили высокие прямые столбы дыма — к пущему морозу. Только тем, кто работал в варницах, было жарко.
Ребятишки, пережидая холода, собирались на окраине Усолья в убогой избушке, заметенной снегом по самую крышу, у деда Сидора. Полуслепой нищий, кормившийся милостью слобожан, знал множество сказок да песен и забавлял ими маленьких гостей. В сумеречной избе под треск поленьев в печи и вой волков раздавался его хриплый таинственный полушепот:
— Волки рыщут, добычу ищут… То Егорий Храбрый рассылает их во все стороны да учит, кого съесть.
— Дык, чего же, деда, ежели волк тя сожрет, то не он, а Егорий виноват? — возмутился Сережка.
— Почто виноват? Он ведь тоже не сам — ему Господь указывает, кого наказать за грехи…
— А-а… а ежели на тебе грехов нету, то, стало быть, смело на волка иди — он тя не тронет?
— Тронет! Сожрет он тебя, зверь ить… тута уж ему Егорий не указ. Не ходи, Сережка, на волков. Они щас голодные: все зверье в лесу по норам попряталось.
— Не, деда, не пойду, — заверил Сережка.
— А бывает, леший волком обернется да пугает людей, — продолжал дед.
— Так, может, то лешие воют-то? — Марьянка прислушалась.
— Не, зимою лешие под землею живут. На Ерофея проваливаются, как зима настает, а по весне сызнова выскакивают.
— Деда, а они какие, лешие-то? Видал ли?
— У-у… я, милые, давно уж ничего не вижу. Люди сказывали: кажется, он вроде рослого мужика в полушубке бараньем без опояски, полу одну на другую запахивает. Очи его без ресниц да бровей. Волос черен, голос силен — молвит чего, так и оглохнешь…
— А мне Иваниха сказывала, будто леший на черта похож, с рогами на голове, — сообщил Сережка. — И ноги у него козлячьи, и бородка этакая. Да мохнатый он — страсть!
— Видала она его, что ль? — испуганно встрепенулась Марьянка.
— Знать, видала… — предположил Сережка. — Деда, а лешие далеко ль живут?