— В лесу. Одно слово — леший. В самой чаще у них изба-то, а в той избе лешачихи да детишки ихние.
— Нешто у них и детишки есть? — изумилась Марьянка.
— А как же! Своих ростят, а коли нету своих — чужих берут. Уводят из деревень лесных али из Усолья нашего.
— Это кого ж забрали-то?! — не понял Сережка.
— Никого покуда… так я. Вот пойдете одни в лес-от, тута он вас и сведет, — стращал детей дед Сидор.
— Не, мы, деда, в лес одни не хаживаем, — отвечали они.
— Вот и ладно, — кивнул одобрительно дед. — Все больше лешие-то младенцев из колыбелей берут, а взамен связку соломы иль полено оставляют. А то девок уводят в жены себе. Пойдут девки по ягоды, а леший их цап-царап…
— Да съест!.. — Мишка Ряха разинул рот в ужасе.
— Съесть не съест, лешие людей не едят. Защекочут до смерти или ума лишат… Не ходи, мол, в мой лес, не бери грибы-ягоды, не руби деревья…
— Что ж, не ходить? — спросил Сережка.
— Почто не ходить? Принеси ему лакомство — краюху хлеба с солью, — да и ступай. А ежели плутать станешь, обутку переверни с ноги на ногу, тогда сыщешь дорогу.
— И откудова, деда, ты обо всем ведаешь?
— Я, милые, долго на белом свете живу.
— Сколь долго?
— Уж и не помню…
— И завсегда один?
— Нет, Марьяна, и у меня были жена с ребятишками, да все померли…
— Занедужили? Тебе, деда, надо было матушку мою Акулину позвать. Уж она бы их выходила.
— Акулина-то в ту пору меньше тебя была… Да и не помогла бы она им: не от хвори померли — от вражины… Налетело на Усолье наше войско татарское. Все пожгли нехристи да пограбили… Посекли саблями своими многих людей. Я, как в себя пришел — голова в крови, не вижу ничего, — покричал свою Марию… Не откликнулась… Детей своих звал — Ванюшку с Настенькой, — да не докричался. Опосля добрые люди меня выходили, они же поведали, что померли мои сын с дочкой. Схоронили их со всеми вместе в могиле одной… Видали вы на горке за Усольем крест большой? Там лежат мои жена с ребятишками… а я все живу. Уж и старость пришла, а никак меня смертушка не привечает…
Марьянке до слез стало жалко деда Сидора, она прижалась к нему, гладя старика своей ручонкой да приговаривая:
— Живи, деда, за них за всех живи… А мы тебе ребятишками станем…
Сережка сжал кулаки, погрозил неведомо кому:
— Ух, меня о ту пору не было, я бы им показал, вражинам-то!
— Ничего, малец, я чай, их и на твой век хватит. Дождешься… Не плошай тогда.
— Не оплошаю!
Глава V
Елена сидела в своем покое, подперев голову и глубоко задумавшись. Пригожее лицо великой княгини было озабочено, брови нахмурены: тревога жгла ее душу. Уже четыре лета минуло, как почил ее супруг, Московский князь Василий Иванович, и как стала она правительницей. Хотела Елена по совести править, да не слушаются ее князья с боярами. И прежде-то не всегда великого князя почитали: выгоды уделов своих выше забот государственных ставили, гонор свой тешили. А ежели баба владычествует — где ж такое видано? Не выходит у Елены правление, так, одна видимость… Бояре все на свой лад норовят, любезный друг Иван Оболенский вроде и не супротивничает, а ей своим умом не дозволяет править и дядю ее, Михаила Глинского, погубил.
В окно назойливо билась муха. Разноцветные от раскрашенной слюды солнечные зайчики плясали на суконных полавочниках, на пушистом персидском ковре, покрывавшем пол, но правительница не замечала их. При Василии Ивановиче никто не смел возвыситься, а ныне братья его, Юрий да Андрей, слабину в государе почуяли.
Власти захотели, клятву порушили… Юрий Дмитровский уж в темнице сидит — знать, злобу копит. Андрей Старицкий тоже супротивное замыслил: на зов правительницы не откликнулся, не приехал, затворился в своем уделе в Старице.
«Эх, Андрей Иванович! — Елена досадливо покачала головой. — Мыслила, на моей стороне стоишь, да, знать, ошиблась. Горько такое сознавать… Скорее бы уж Феофил воротился».
Она не сразу оторвалась от своих дум, услышав зов дворецкого:
— Великая княгиня… Елена Васильевна! Лекарь от князя Андрея Старицкого прибыл.
— Зови!
Вскочив, Елена нетерпеливо подалась навстречу входившему с поклоном Феофилу.
— Ну?!
— Правительница, посылала ты меня давеча…
— Не томи! Сама ведаю, к кому посылала, — перебила его великая княгиня. — Сказывай, вправду ли болен князь?
— Ежели поглядеть на состояние духа князя…
— Я тебя не дух врачевать отправляла! Да или нет?!
— Я, правительница, не сыскал у князя такой хвори, какая не позволила бы ему прибыть в Москву, — единым духом выпалил лекарь.