Елена гневно махнула на понурившего голову любимца:
— Неужто Иван Федорович надо мною стоит да за меня решает, кого миловать, а кого казнить?! Зарок он давал от себя — я про то не ведала. И не велела того!
На князя Старицкого, не ожидавшего такого вероломства, надели оковы и заключили его в тесной палате. Князей с дворянами — верных слуг Андрея — пытали, после чего вывели на торговую площадь, где принародно высекли. Жизнь свою они закончили в оковах. Изменников государевых, поверивших в грамоты Старицкого и прибывших в его войско, Елена велела бить кнутом и повесить обочь Новгородской дороги, дабы другие, видя их, про бунт и не помышляли. Так и висели тридцать страшных жертв государева гнева, покуда не рассыпались в прах.
Спустя полгода князь Андрей Старицкий умер в темнице. При его пышном погребении в Архангельской церкви Елена стояла, поджав уста и строго глядя перед собою. Она не испытывала раскаяния. Ее правда! И с нею Бог! Всяк, помышляющий против государя своего, — преступник!
Иван, стоявший рядом, вдруг обратился к матери с упреком:
— Великая княгиня, за что ты убила его?
Елена не поверила ушам своим: и это великий князь Московский?! Ничего не ответила она сыну, но вечером велела привести его к себе.
Продумав все, что следует сказать молодому государю, правительница начала:
— Жалость к своим врагам, Иван Васильевич, можно иметь, только когда они у ног твоих — покоятся во гробе. А до той поры тех, кто против тебя пошел, не жалей! Ты великий князь Руси! Ты не можешь быть слабым, ибо враги, видя слабость твою, отберут престол предков твоих, и станет на Руси смута великая. Пресекать такое надобно да наказывать. Тогда и другие страх изведают и не помыслят супротив. Ты же, виновного наказав, доброго слугу приласкай да пожалуй, он тебе еще вернее служить станет. Понял ли меня, Иван Васильевич?
— Понял, великая княгиня… Как же, и брата родного не помиловать?
— Не помиловать, ежели он супротив тебя станет! То уж не брат твой, а изменник.
— А я люблю его…
— Ты государь! Государство свое — Русь — люби. Кто помышляет против тебя — против Руси идет. Смута врагам твоим, латинянам да басурманам, надобна: оттого изменников твоих привечают, чтобы государство твое разграбить. Защити Русь, не дозволяй предавать себя! Сильный правитель — сильное государство, единое! Уразумел ли теперь меня?
— Уразумел, великая княгиня, — заверил Иван. — Беречь стану землю Русскую, не дозволю смуту затеять. Изменников карать стану, будь то хоть брат мой родной!
После погребения Андрея Старицкого боярин Иван Шуйский поехал обедать к брату, Василию Васильевичу. Трапеза была обычная, как в любом княжьем доме. Испили гвоздичного горючего винца, закусили икрой осетровой, паровой стерлядью да слабосоленой белужьей печенью. После того приступили к горячей сборной ухе, заедая тельным — печеным рыбьим тестом с приправами. Добрались и до пирожков — с маком, с луком да с горохом. Наконец, похлебали киселя и, насытившись, заговорили.
Речь, известное дело, пошла об умершем: жалко князя Старицкого, Василий Шуйский был с ним в приятельстве с молодых лет.
— Не помышлял я, брат Иван, что Андрей-то смутьяном окажется. Василий Иванович верил ему, при себе держал, советовался. А Елена…
— Не умел князь Андрей хитрым быть. Для смуты хитрость да решимость надобны…
— Извела Елена всех родичей: и дядю своего, и обоих деверей.
— Как бы за нас не принялась… Самолично все решает, князя Оболенского лишь слушает.
— Где ж слушает? С Андреем, вишь, как случилось: Оболенский зарок ему дал воли не лишать да жизнь сохранить, а Елена по-своему повернула. Уж и князь Иван ей не указ!
— Глядишь, скоро вовсе без Думы править станет!..
— Надобно опередить ее, братец, — Василий многозначительно посмотрел на Ивана.
— Чего-то в толк не возьму, Василий Васильевич, об чем ты?
Шуйский отправил слуг и, оставшись наедине с братом, склонился к нему, понизив голос:
— Извести ее надобно…
— Как?!
— Неужто не ведаешь? Исподволь да верно. Казначея у нее ныне кто?
— Кто?
— Сродница наша, Ольга, Петра Васильича жена. Так?
— Ну…
— Вхожа к Елене-то… Мимо питья ходит. Рукой взмахнет… А в кубке не видать…
— Так ты, братец… ты великую княгиню отравить замыслил?! — дошло, наконец, до Ивана.
— Тс-сс… только дабы себя спасти. Властолюбива да умна оказалась вдова Василиева. Кто она? Глинская…. Худородная, а выше нас, бояр родовитых, стоит! Неладно это. Одного, другого побивает… Али ждать станем, когда до нас доберется?