Мишка поднял было голову, да вдруг нагнулся и опрометью, больше не сторожась крапивы, бросился к Сережке, громко шепча:
— Падай… падай… ложись…
Ничего не понимая, Сережка все-таки присел и огляделся, но не увидел ничего, что могло бы так испугать Мишку. Тот придвинулся, горячо зашептал в самое ухо:
— Колдун… тама…
Сережка посмотрел в ту сторону, куда указывал дружок: увидел лося, мирно жевавшего листья, и усмехнулся:
— Блазнит те, Мишаня. Сохатого за колдуна принял.
Про дядьку-волхва, живущего в лесу недалеко от Усолья, говорили много, нагоняя страху: будто и с призраками знается, и нечистого привечает, и личину свою меняет, и хвори насылает, изурочивает людей — может жизни лишить иль разума, но может и поправить, — да будто грядущее прозревает. Ходили к нему тайком, по великой надобности. Места в лесу, где жил он, никто не ведал. Когда кому требовалось, тот сыскивал — верно, сам хозяин и наводил, — а после забывал то место начисто.
Сергей, как и все усольцы, слыхивал про колдуна, но ни разу не видел его: не всякому он кажется. Мишка, знать, со страху сбрехнул, боясь его появления. Сережка посмотрел на дружка, хотел посмеяться, но тот, бледный, показывал куда-то дальше зверя. А там, и верно, сквозь чащобу пробирался крепкий седой старик. Его длинная белая борода каким-то чудом не цеплялась за ветки. Лицо колдуна скрывала островерхая шапка, не похожая на усольские, одет он был в холщовую рубаху, опоясанную шнуром, на котором болтались заскорузлые веревочки, звериные когти да лягушачьи лапки. Через плечо старика висела полная сума. Он бормотал, глядя под ноги, и время от времени нагибался, шаря рукой в мягком мху.
Мальцы, будто завороженные, наблюдали за ним. Сережка, не заметив, оперся о муравейник, но, почуяв множество укусов, тотчас встрепенулся, дернул рукой.
— Бежим, — шепнул Мишка.
— Погодь, — Сережка вдруг, отчаянно решившись, шагнул волхву навстречу.
Старик не вздрогнул от его внезапного появления, не удивился. Он стоял и спокойно смотрел на мальца. Добрые глаза старика смеялись.
— Здрав будь, пострел. Не страшно тебе?
— Здравствуй, дядька. А чего тебя страшиться? Пущай бабы да детки малые боятся. Я не таков!
— Эвон чего! Ну-ну… Сказывай, какая надобность ко мне привела?
— Нету надобности в тебе, дядька. Мы с дружком шли своею дорогою, ты — своею. Нечаянно встретились.
— Что ж, разбредемся покуда… Только дорога твоя, пострел, все одно ко мне приведет. Я тебе занадоблюсь.
— Ну, то мы поглядим, — сказал Сережка, поправляя съехавший с плеча лук.
— Охотился?
— Не, стрелять учусь. Во, гляди: сам сработал!
Старик взял оружие, повертел в руках.
— Хорош лук, крепкий. Хошь, заговорю, чтобы стрела, из него пущенная, завсегда в нужное место летела?
— Не, то нам не надобно. Сам выучусь, — с достоинством отказался малец.
— Ну молодец! Учись, Сергий, то тебе пригодится. Прощай покуда, не скоро, да свидимся.
— Имя мое как сведал, дядька?
— Я все ведаю. Иль не веришь?
— Верю, на то ты колдун и есть. Прощай, дядька.
Простившись, старик пошел своей дорогой. Сережка поглядел ему вслед, но не заметил, как тот исчез, ровно растворился да с листвою смешался: только что был — и нету. Он даже глаза протер. Из-за куста выбрался Мишка.
— Об чем вы с ним говорили?
— Так, перемолвились…
— Ой, Сережка, и не боязно те?!
— Чего бояться? Старик как старик…
— Не скажи! Рукою поведет — окаменеешь… Иль дрему нагонит — уснешь навечно…
— Чего же не нагнал? — усмехнулся Сергей.
Мишка поморгал глазами, не зная, что сказать. Дружок щелкнул его по носу.
— Эх ты, тютя! Пошли!
У самых усольских ворот друзей обогнали всадники в добротных кафтанах. Мальцы не успели как следует их рассмотреть — отряд скрылся за острогом.
— Кого Бог принес? — озадаченно почесал в затылке Мишка.
— Щас сведаем. Бежим!
Они припустили бегом, взбивая босыми ногами дорожную пыль.
В Усолье что-то происходило. Из конца в конец ездили верховые, скликая народ: всех собирали на торг, полупустой в будний день. Торгующих было немного: у туши вепря стоял, опираясь о рогатину, Андрей Сыч; привез свой улов Иван-рыбник; в мясном ряду несколько человек продавали убоинку. Федор-сапожник, щурясь на солнце, вышел из своей дельной избы, притулился тут же. У обжорного ряда вились мухи, досаждая торговцам да редким покупателям.
Площадь быстро заполнялась усольцами, поспешившими на зов из варниц, кузниц, дворов. Стоял гул многих голосов, повсюду сновали мальчишки.