— Пироги с зайчатиной, с рыбой, с потрохами! Налетай, покуда горячие! — перекрикивая всех, заголосила Софья-вдова, обрадованная множеством народа.
Несколько человек устремились было к ней.
— Замолчь, Софья! Тихо, крещены души! Наместник государев князь Иван Андреич Ковер сказывать станет! Внемлите! — староста Степан Клест угодливо поклонился князю, вставшему на возвышении в окружении своих слуг.
Седой наместник, поджарый, в коротком — для верховой езды — кафтане, огладил бороду и оглядел притихших усольцев.
— Будьте здравы, крещены души! Ныне приехал я в слободу вашу по указу государеву. Великий князь Московский повелел в слободы да волости, в грады безнаместничьи посадить тиунов для вершения суда и расправы. Посему в Усолье ваше даю я тиуна моего верного, человека доброго — Аверьяна Новгородца, — наместник указал на стоявшего подле него хмурого слугу. — Да велю ему обычай блюсти, уставов да указов не нарушать, суд вершить по совести да велению государеву. Помогать ему в том должны мужи судные, коих вы сами поставите, — люди добрые, честные, некорыстные.
Усольцы начали переглядываться. Наместник продолжал:
— Велю вам препятствий тиуну моему не чинить да усердно помогать в деле казенном. Корму ему, по указу государеву, вполовину моего — наместничьего — на Рождество Христово, на Велик день да на Петров день. Он же не только судить на Усолье станет, а и сбором податей ведать, с вашим старостой вкупе. И с сего году, чего недодали, ему платите. Да сбирать ему с вас, чрез ваших выборных целовальников, судебное, убрусное, лесное да пятно — по старине. Жить он в Усолье будет, для чего ему избу надобно срубить. Ну да об том мы со старостой вашим Клестом порешим. Все, крещены души, я все сказал.
Не сразу пришли в себя усольцы, а как опомнились, возбужденно загомонили. Вон чего! Аверьян Приходец, их веселый сказочник да заводила, — тиун княжий. Чудеса! Живой, слава Богу, не соврал об том Фомка. Из толпы приветливо закричали:
— Здрав буди, Аверьян! Как мы об тебе тосковали!
Да отчего-то глядит хмуро, не улыбается тиун… Сняв шапку, низко поклонился он на три стороны.
— Ну, здравствуйте, усольцы… Не чаял я свидеться с вами, да Господь Бог сызнова меня к вам привел: волею князя над вами поставлен. Обещаю судить по правде, напраслину не наводить, зла не творить, не корыстоваться. Но и вы мне не препятствуйте, живите по совести, долгов не копите, подати в срок платите — и не станет меж нами вражды. О былом чего поминать? Того Аверьяна уж нету. Забудьте о нем! Упреждаю вас загодя: на свирельке играть да сказки сказывать не стану, другой я ныне. И коли неправду сведаю, не обессудьте, — накажу. Ныне я князю слуга, вам всем судья. Дружка своего во мне не ищите… Господь даст, ладно жить станем.
— Поживем — увидим! — прокричали из притихшей толпы.
Никита зло взбежал на крыльцо, широкими шагами вошел в светлицу. Тяжело дыша, шлепнулся на лавку возле Ульяны, штопавшей Сережкины портки. Она удивленно посмотрела на мужа: лицо багровое, ноздри раздуваются — знать, великая злость душит его.
— Чего стряслось, Никита? — встревоженно осведомилась жена.
— Чего?! Да уж стряслось! — он рванул ворот рубахи, хватил кулаком о лавку.
— Никита…
— Чего — Никита?! Дождалась-таки! Знамо, к тебе приехал!
— Кто приехал? — Ульяна выглянула в окно. — Нету никого…
— Али дурочка?.. Аверьян твой, друг сердешной, возвернулся. Бог, сказывает, привел. Волею князя, сказывает!..
— Как… возвернулся?.. — Ульяна побледнела, отложила шитье.
— Ну? — Никита выжидающе уставился на нее. — Щас побежишь али темноты дождешься?
— Да что ты молвишь, Никита!.. Мужняя я…
— Ой-ой-ой… Мужней-то оно сподручнее. А, Ульяна? Девкою была — грешила. А мужней-то — чего ж? Грех-то прикроется…
Ульяна вскинула голову, гневно глянула на него.
— Тебе, Никита, меня не в чем винить. Когда женился, ведал про то. Сам отступиться не желал. Нас с Аверьяном разлучил — на себя и ярись. Я с тех пор никого не привечала, не грешна!
— Не грешна, — передразнил Никита, зло поворотился и вышел в сени.
Ульяна ошеломленно обдумывала весть: Аверьян возвернулся, он тут, в Усолье, его можно увидеть!.. Не чаяла она, не ведала. Сколь уж лет минуло… Ульяна вдруг встрепенулась, достала из укладки глядельце, когда-то подаренное Аверьяном, с тревогою всмотрелась в него: лицо осунулось, румянца как и не было, взор усталый, тени под глазами, у рта пролегли горькие складки. Постарела… Не признает, поди, Аверьян, говорить не пожелает. Ох… Да оно и к лучшему, не искуситься бы. И отчего у нее такая злая судьба — разлучась с милым, с постылым жить? Все не в радость…