— Уезжай, Аверьян, покуда беды не случилось. Не ужиться нам вместе! Боюсь, до греха доведешь.
— Не могу, — усмехнулся тиун, — служба государева. Ты надумал, так и поезжай.
— Я?.. — Никита помолчал. — Как же я уеду? Куда?.. У меня земли, варницы, не могу бросить. А у тебя и нет ничего. Попроси наместника, он…
— Все! — оборвал его Аверьян. — Хватит. Потолковали. Ступай отселя!
— Ну, гляди, Аверьян, не мешайся в жизнь мою — как бы своей не лишился!
Никита тяжело зашагал прочь. Тиун посмотрел ему вслед, поежился: этакой бугай и вправду зашибет, — однако крикнул напоследок:
— Не застращал! Руки коротки!
Чего он про Ульяну-то сказывал? Знать, не ладится у них, коли он бабу свою при себе удержать не может, боится, что к Аверьяну она сбежит. А на что ему Ульяна? Своя жена есть. Но нет, защемило в груди… Да ежели б Ульяна того пожелала, бросил бы все: службу княжью, нажитое добро, семью свою — и подался бы на край земли, лишь бы с нею. Одним бы глазком увидеть ее, обнять бы…
Залаяла собака, ей ответила другая, заголосили петухи. Аверьян встрепенулся: и чего на него нашло, разве он может наместнику изменить? Сколь лет верою да правдою служил, да и ныне послужит. Дело надобно делать, а не бабами разум забивать!
С чего же службу тиунскую начать? Надо бы счесть все: избы со дворами да огородами, пашни да луга, кузни да лавки, а главное — варницы. И следить, сколь соли с вари выходит и у которого хозяина. Таятся усольцы: сказывают, будто слаб рассол, оскудели, мол, вовсе, корма просят снизить. Эти жалобы хорошенько проверить надо и, ежели вправду обеднели слободские, просить князя за них повременить с кормами. Но коли хитрость откроется — что ж, берегитесь, все взыщет Аверьян до самой малости. Никому еще не удавалось обвести его, он обман нутром чует. А как все сочтется да выведается, там и подати расписать да собирать уж по писаному. Сам Аверьян грамоту разумеет: спасибо наместник обучил. Еще б ему помощничка потолковее… Аверьян зевнул и, решив помыслить обо всем утром, отправился спать.
Следующие дни тиун провел в заботах о строительстве своей избы. Место выбрали на окраине Усолья, у дороги в Камскую сторону, чуть не возле ворот: невелика слобода, почти сплошь застроена — не разбежишься. Не почетно место, да Аверьяну оно в самый раз — подалее от Ульяны. Вокруг избы обнесли небольшой двор с хлевом, огород тиуну не полагался. Изба получилась не шибко просторной, зато своя. У него сроду своего дома-то не было. Ну может, во младенчестве, так он того не помнит… Перевезя своих Анну с Андреем из Чердыни со всею утварью да живностью, Аверьян погрузился в дела служебные.
Клест привел в сборную избу церковного дьячка Дионисия.
— Вот, Аверьян, ты сказывал, человек тебе надобен, грамоту разумеющий. Лучше Дионисия, почитай, во всем Усолье не сыщешь.
Тиун взял свиток, подал дьячку:
— На, прочти…
Тот примял бородку, поднес бумагу к свету да бойко, нараспев, начал читать. Аверьян, одобрительно кивнув головой, прервал дьячка:
— Довольно… Беру тебя, Дионисий. Назавтра обедню отстоим: в Господень праздник грех работать, — а после за счет примемся. Сюда, в избу сборную, все с самого ранья и придете. — Тиун оглядел своих сотоварищей: братьев Могильниковых, старосту Клеста, дьячка — и заключил: — Считать слободу будем.
— Благословенно Царство Отца и Сына и Святаго Духа, ныне и присно и во веки веков. Миром Господу помо-о-олимся!.. — возгласил поп Иона.
Солнце заглядывало в узкие окна, еще недавно затянутые пузырями, а ныне заставленные слюдой: для храма своего солевары ничего не жалели. Яркие лучи озаряли древние образа, ложились на брусяные стены, на усольцев в нарядных одеждах. Праздничную службу никто не пропускал, народу в церкви собралось много: бабы в расшитых киках и добрых душегреях; девки в наголовниках с накосниками, низанными мелким речным жемчугом; мужики в чистых вышитых рубахах… Опрятные детишки стояли чинно со своими родителями.
Марьянка весело глядела на образа. Ей нравилось ходить в церковь: здесь всегда светло от множества лампад да свечей и сладко пахнет ладаном. Люди тут тихие, спокойные, даже матушка Акулина не кричит на батюшку, а, осеняя себя крестом и кланяясь низко, лишь косится на него да вздыхает. А поют как ладно! Век бы слушала!
Мишке страсть хотелось почесать в носу. Он занес было руку, как для крестного знамения, тут же потянулся пальцем в нос и заработал легкий шлепок. Зуд в носу прошел. Мишка перекрестился с поклоном, поглядел по сторонам. Все крестились, кланялись, вторили хору да попу Ионе.