— Никита Кузьмич, Аверьян на промысле!
— Уже? Чего ему надобно в такую рань? — обеспокоился Никита.
— Соль считают в варнице.
— На что ему соль считать?
— Сказывают, сбирать станут с готовой соли, а не с числа варниц!..
— Чего?! — разгневался Никита. — Как так — с готовой соли?! Ишь, удумал! Один он там?
— С ним Степан Клест да двое поплечников, что из Чердыни с ним приехали.
— Варю-то закончили?
— Остатнее на полати закинули.
— Ну, так чего ты, Левонтий, суетишься? Там-то вовсе мало. Пущай считают готовую, — Никита пошагал дальше.
— Ты, знать, Никита Кузьмич, запамятовал, — догнал его Рукавишников, — Аверьян сам в варнице работал. Он ведает, что соль с полатей не раз за варю убирается. Не проведешь его!.. Да Клест ему подскажет, коли тот чего сам не уразумеет.
— Клест, сказываешь? — задумался Никита. — Нет, Клест не выдаст.
— Ну а ежели в анбар наведаются, чего тогда делать станем?
— Анбары-то заперты?
— Заперты. А открыть велит?
— А еще чего велит? Я покуда на своем промысле хозяин! Ни к кому более не пошел, сразу ко мне, не успел приехать. Ну да я с ним сведаюсь! — Никита решительно рубанул рукой и направился на промысел, бросив на ходу сыну: — Ступай домой! Не до тебя ныне. После учиться станешь.
Сережка поглядел вслед отцу и весело побежал к пастуху.
Разозленный Никита быстро вошел в варницу. У цырена стояли работные — вспотевшие, полураздетые. Среди них опрятной одеждой выделялись несколько человек: Аверьян со своими бережатыми, староста Степан Клест да дьячок Дионисий. Никита, помедлив, перевел дух и приблизился к Аверьяну.
— Ты чего сюда заявился? Места те в Усолье нету, все на моем пути становишься?!
Братья Могильниковы молча выступили вперед, загородили собою тиуна. Но тот, отодвинув их, ответил Никите:
— Не горячись, тут и без того жарко. Мы всю слободу считаем, чтобы корма да подати по совести расписать.
— А то до тебя и не сбирали? Чай, мы и без написанного не путались.
— Сбирали, да на авось: никто толком не ведал, у кого из вас сколько чего родится.
— А ты, знать, сочтешь? — зло сощурившись, воззрился на тиуна Никита.
— Сочту…
— Чего ж ты меня одного считаешь? А других?
— С тебя начали, Никита… Не ярись. После всех сочтем.
— Почто мне такая честь?
— Ты самый богатый в Усолье. С кого и начинать, как не с тебя?
— Начали-то без меня!.. Ежели ты мне лишку припишешь? Не верю я тебе!
— А ты сам погляди. Дионисий, покажи запись-то. Гляди, Никита. Грамоту разумеешь?
— Не хуже тебя, чай, — солевар зло уставился в бумагу. — Это чего? «Цырен пуст… На полатях сапец соли…» Где ж вы столько-то углядели?!
— Али не согласен с тем? Что ж, сочтем, когда выгребать станут, — молвил Аверьян. — Давай-ка, покуда сохнет, в анбарах поглядим.
— А в анбарах-то чего? Так, малость, после покосу сваренная.
— Вот и поглядим, сколь там стало после покосу.
Вышли на воздух. Никита не спешил к амбарам.
— Погоди-ка, Аверьян. Ты неправду творишь! Доныне подати сбирали с варницы, а не с готовой соли. Не считали, сколь вываривалось — хоть один мех, хоть сто.
— Вот в том и неправда! У тебя с варницы, конечно, сто. А у другого, хоть вон у Андрея Беспалова, знать, один мех-то?
— То не моя вина, рассол один берем.
— Чудно как-то. Или ты слово тайное ведаешь да с нечистым знаешься, Никита Кузьмич? Отчего это у тебя соли больше всех выходит? Отворяйте, что ль, — указал Аверьян на амбарный замок.
Рукавишников поглядел на хозяина, Никита неохотно кивнул. Зашли в амбар и, стоя в узком проходе между закромов, постучали в тесовую стену с одной стороны, после — с другой. По звуку — глухому, плотному — вызнали, что они засыпаны больше чем наполовину.
— Ого! — подивился Аверьян. — И это после покосу?! Знать, варей пяток прошло? Видно, хорош рассол-то? Вот и рассуди, Никита: с твоих варниц столько соли, а у других, я чай, вдесятеро меньше, а платить вам с варниц поровну. И где тут правда? С выварки надобно платить, а не с варницы.
— Не тобою положено — не тебе и рушить, — хмуро пробурчал Никита. — Я наместнику попечалуюсь на твое самоуправство.
— Печалься. Князь давно уж хотел варницы на статьи разложить — по готовой соли-то. Ты что ж, мыслишь, будто я своею волею, без его на то дозволения, это делаю?
— Здесь соль не моя, — угрюмо молвил Никита, показав на один закром.
— В твоем анбаре да не твоя? Чья же?
— То другие варщики ко мне напросились.
— У них, знать, своих анбаров-то нету?
— Попросили — я и пустил. В другом анбаре вся моя соль, там поменьше. Пошли, что ль, глядеть?