— Аль не веришь ему, Аверьян?
— Не верю! Не глядите так, не из-за Ульяны то. Чудно мне, отчего он тамошний промысел кинул да в Усолье подался.
— Так ведь, сказывают, тут рассолы побогаче.
— А ежели побогаче, почто другие следом за ним не перебираются? Да коли у него там промысел был да дело налаженное, зачем продавать и счастья искать вдалеке? Не-ет… Непросто все. Чует сердце, есть грех за Никитою!
— Какой грех-то?
— А про то, братцы, вы и сведаете. Чего бы ни узнали, никому ни словечка! — наказал Аверьян. — Возвернетесь — враз ко мне. Ступайте, в дорогу сбирайтесь.
Могильниковы направились было к двери, Аверьян вдогонку велел:
— Бабам своим не открывайтесь. Скажите: едете, мол, в Чердынь по приказу наместника, бережатыми, мол, государевой казны.
— А коли князь спытает, чего мы приперлись? — встревожились братья.
— Он двум лишним слугам только рад будет, — успокоил их тиун. — Чем больше бережатых, тем казна целее. Об деле своем никому не сказывайте. Ступайте.
Из Усолья братья уехали не таясь. Аверьян в нетерпении остался ждать их. Порою его одолевали сомнения: а не зря ли он все затеял? Отправил поплечников своих в дальние края… Не похож Никита на злодея. Лукавит, должников обирает — это да. Но кто тем не грешит? А чтобы душегубство иль татебное дело, то сомнительно. Ну, ежели чист Никита, так на том тиун успокоится. А вот как всплывет дело какое, тут-то Аверьян его и захомутает. Эх, долго ждать! Чай, прежде Рождества не появятся братья, а то и до Пасхи задержатся…
Пришла зима, а вместе с ней — освобождение от службы князю Ковру.
— Ну, слава Богу! — перекрестился, получив добрую весть, наместник и велел слугам начинать сборы в дальнюю дорогу — В Москву возвращаемся.
Аверьян, вызванный Ковром в Чердынь, угрюмо молчал.
— Чего невесел, друг любезный? Ты ныне не безродный скиталец — тиун государев! В Усолье — начальный человек! Тебе ль печалиться? — весело тормошил его князь.
— Да я, Иван Андреич, слугою твоим был, им и остался и об расставании как-то не помышлял… — признался Аверьян.
— Не желаешь расставаться — со мною едем, — предложил Ковер. — Тиуном моим будешь по-прежнему. На Москве жить станешь, в моем дому… Андрейка твой с моими детьми вырастет. А не захочешь в моих хоромах — избу тебе поставим.
— Нет, князь, в Москву меня калачом не заманишь, — отказался Аверьян. — Не по мне в столице-то жить. Шибко мудрено!..
— Ну коли так, в Усолье оставайся. Я новому наместнику об тебе скажу — не обидит.
— Не ведаешь, кто заместо тебя на Перми Великой сидеть будет?
— Не ведаю, в грамоте про то не сказано… Да уж будет кто ни-то, без наместника не останетесь. Я его дождусь… Да не печалься ты так, Аверьян! Еще не уехал я. Может, до весны останусь смену ждать!..
Тиун вздохнул:
— Не останешься, Иван Андреич. Чую я, спешит твой сменщик. Уважь, князь: как отъезжать станешь, меня позови из Усолья. Я мигом приеду, простимся по-доброму…
Ковер обещал и скоро сдержал слово. Прислал гонца с сообщением: мол, прибыл новый наместник и назавтра, даст Бог, князь отправится в дорогу. Аверьян поспешил в Чердынь. Упросилась с ним и жена его Анна проведать отца с матерью: так всей семьею и поехали. Простились с князем честь честью, троекратно облобызались, просили лиха не поминать да понадеялись на Божий промысел: а ну как сызнова сведет?
Наконец Ковер с домочадцами и многочисленными слугами отправился. Долго стоял Аверьян на высоком берегу, глядя вслед исчезающей в лесу веренице колымаг, телег да всадников.
— Прощай, князь. Знать, не свидимся более, — вздохнул тиун и побрел в дом тестя.
Теперь в Чердыни все казалось ему чужим: везде сновали неизвестные люди — слуги нового наместника. Он, новый-то, князь Петр Васильич Булгаков, супротив Ковра тяжел, неповоротлив да, по всему видать, шибко заносчив. Говорить с тиуном не захотел, кивнул высокомерно и велел в Усолье к его приезду готовиться. Скоро, мол, появится, про корма поговорит. Мал, знать, корм-то, по его мерилу? Ну, приедет — пущай сам с усольцами толкует. Они-то злобились на Аверьяна, что корма сбирал вполную, — как-то с новым наместником станет, не хуже ли?
Все, пора Аверьяну самому в Усолье возвращаться. Там теперь его дом родной, там ему жить. Жена, как заслышала про необходимость возвращения, расплакалась и упросила Аверьяна оставить их с сыном в родительском дому хоть на малое время. Страшно, мол, ей в Усолье, где чужое все.
— Оставь ты ее, — просил за дочь отец Гавриил. — Чай, скоро новый наместник тебя сюда призовет, тогда и заберешь Анну с Андрейком.