— Муж у меня — Никита. Я…
— Да ведь не любила ты Никиту! — возмущенно перебил Аверьян. — Поневоле за него пошла! Неужто забыла?
— Не любила, а ныне люблю!
Тиун несогласно замотал головой, поднялся, приблизился к Ульяне. Затрепетав, она хотела отодвинуться, но Аверьян бережно взял ее за плечи, посмотрел в глаза.
— Нет, не любишь!.. И мне ты жизнь сгубила. Разве таким я был? Прежде-то веселей меня не сыскать… А ныне? Все меня опасаются: злой я стал, безжалостный!
Ульяна вспыхнула.
— Почто меня винишь? Злой ты по своей воле, не мой грех! Да, тебя любила в девичестве. За Никиту силой пошла, отца не ослушалась. А ныне — он один мне свет в окошке, любый мой, желанный! Да лучше его во всем свете нету!
Аверьян крепко сжал ее плечо.
— Врешь! Все врешь! Моя ты, моею и останешься!
Сережка, проснувшись от громких голосов, спрыгнул с печи, схватил свой лук и, приставив стрелу, наметил ее на тиуна, крикнул угрожающе:
— Стрелю! Не трогай маманю!
Аверьян ошалело оглянулся на него, отпустил Ульяну и, схватив шапку, выскочил вон.
Ульяна обессиленно опустилась на лавку. Сережка подошел к ней.
— Матушка, чего он, а?
— Он? Ничего… — тяжело вздохнула Ульяна. — Вырастешь — уразумеешь, сынок. Полезай-ка на печь, спать надобно. Ночь на дворе.
Сережка взобрался на лежанку, где притаились младшие, тоже разбуженные Аверьяном.
— Сережка, чего тама? Почто мужик с мамкой ругался? — шепотом спросил Алешка.
— Вырастешь — уразумеешь, — зевнул старший брат и провалился в сладкий сон.
Аверьян, неудачно сходив к Никите и поразмыслив, решил до Крещения не оглашать усольцам волю нового наместника. Лишь Степан Клест, заглянувший узнать, зачем приезжал князь, выведал о том. Он возмутился корыстью наместника, но тоже не придумал, что делать.
У Аверьяна кругом шла голова: князь… Ульяна… Ульяна… князь… Он ярился на себя: чего поперся к ней? Не ждала… Такого насказала!.. Неужто правду молвила? Похоже на то. Да он-то вовсе не к ней ходил: хотел Никиту увидать, поговорить, посоветоваться. Думал, авось чего дельное солевар подскажет, как с наместником не повздорить да усольцев не обобрать.
Будто назло Никиты дома не случилось, в этакой-то поздний час! Знать, нечистый его где ни-то задержал? Бес и самого Аверьяна разума лишил, подтолкнул к Ульяне, на грех бабу склонял… Разгулялась нечисть накануне Крещения Господня. Видно, и князя черт принес? Ну да ничего, недолго бесовщине гулять осталось: скоро воду святить станут. Окропить бы ею, святою-то водою, наместника: может, поласковее будет, жадность свою поумерит? Чего делать?..
— Гляди! Гляди, Сережка! Небо отворяется!.. — восторженно закричала Марьянка.
Сергей задрал голову: стоявшие плотной пеленой облака разошлись прямо над Усольем, и показалась глубокая чернота с яркими звездами. Слобожане, высыпавшие из церкви после первого водосвятия, благоговейно заговорили:
— Господь услышал…
— Зрит Господь…
— Проси, крещены души, чего хошь!
Сережка поглядел на Марьянку и шепотом попросил:
— Век бы с нею не расставаться…
— Сережка! Ты чего бормочешь?
— Господа прошу…
— Об чем?
— Те на что знать-то? Ты об своем проси.
— А мне и так хорошо да радостно! Мне все Господь дал. Ничего более не надобно! — весело рассмеялась Марьянка.
На рассвете ударил большой колокол, зазвонили малые. Все слобожане, собравшиеся на берегу Усолки, осенили себя крестным знамением и вслед за попом Ионой да служками направились к иордани — устроенной во льду проруби. Там священники завершили службу, окунув в воду крест, и после того началось ликующее столпотворение. Святой водой омывали руки и лицо, пили ее взахлеб. Те, кто рядились в личины да плясали на Святках, ринулись в прорубь. Окунувшись, они скоро выскакивали и, одевшись, кричали другим, не столь смелым:
— Сигай! Чего медлишь? Смывай грехи-то!
Аверьян протиснулся к иордани, зачерпнул пригоршню, умылся. Зажмурился: хорошо! Открыв глаза, тотчас увидел Ульяну, набиравшую святую воду в кринку. Она, почуяв взгляд, подняла голову, вспыхнув, молча кивнула и отошла к стоявшему неподалеку Никите. Поглядев ей вслед, Аверьян вздохнул, еще раз ополоснул лицо и медленно побрел домой, не замечая стекавших с бороды и застывавших на морозе капель.
Как и предполагал Аверьян, усольцы не согласились с требованием наместника. На сходе они громко возмущались, и больше всех те, кто собирался с товарами к инородцам.