— Когда такое бывало, чтобы наместник торговал? Пущай свои дела ведает, службу государеву справляет, а нам не препятствует!.. Ездили и будем ездить — в сем промысле он нам не указ!
Аверьян сокрушенно слушал их. Хмуро предупредил:
— Велел пристращать наместник, коли ослушаетесь, темницей да пытошной.
— Как так — пытошной?! Разве ж мы лихие люди? Разбойники? Без суда да сразу и пытать? — не верили усольцы. — Знать, ты, Аверьян, не уразумел, чего наместник сказывал. Не может того быть, чтобы без вины — в темницу да на пытку!..
— Все я верно уразумел, крещены души. Как велено, так вам и молвил.
Поутихли усольцы, заговорили с опаской:
— А ну как взаправду пытать станет? Не похож он на Ковра да прежних наместников, заносчив шибко. Говорить с нами не пожелал, нос воротит. Неспроста!
— Чего ж он своевольничает? — не соглашались другие. — Нам государь разрешил торговать с инородцами. Наместник, чай, государев слуга? И корма ему, вишь ли, малы…
— Вот чего, крещены души, — заключил Аверьян, — вы покуда разойдитесь, помыслите хорошенько. А я в Чердынь наведаюсь, там узнаю, вправду ли он крут, князь-то, иль только стращает. Опосля и решим, чего делать станем.
— А чего делать-то? — возмутился Никита. — Рождественское ныне собирали по старине, добирать не станем. А ежели он, наместник-то, лютовать да просить лишку будет — пошлем челобитчиков на Москву к государю.
— Сперва меня дождитесь, — предупредил Аверьян.
— Ну, это само собою, — согласились с тиуном усольцы.
Темным вечером, не зажигая огня, Аверьян сидел в одиночестве в своей избе. Одолевали его невеселые думы: с чем отправится он в Чердынь да чего скажет наместнику? Соврать, будто согласны усольцы? Все равно ведь поорут да смирятся, супротив князя не попрут, поостерегутся. Иль повременить? Сказать, что хотят с наместником с самим потолковать? Приехал бы он, порешил миром с усольцами…
Эх, князь Ковер, кинул ты тиуна своего в водоворот! К какому берегу плыть — не видать. Не перемолвиться ни с кем, не посоветоваться… Никому-то он не нужен — все сторонятся. Тоскливо!.. Вернуть бы то время, когда усольцы рады были приветить его в своем дому, да нету более того Аверьяна, ровно помер…
Ульяна видеть его не желает, хмурится, от себя гонит. Как горячо она об Никите давеча молвила! Неужто и вправду позабыла все? Знать, по-настоящему и не любила? Он-то, Аверьян, никак ее из сердца вырвать не может… На что он в Усолье приехал? Ведал, что тяжко будет… Да чего уж теперь, случилось — и случилось, не поправишь… Надо бы почивать лечь, во сне забыться. С рассветом он в Чердынь отправится, а там — как Бог положит.
На крыльце заскрипел снег, скоро прошуршало в сенях, и дверь распахнулась. Аверьян, не разобрав в темноте, спросил:
— Кого Господь принес? Отзовись…
Невидимый гость прерывисто дышал и молчал. Аверьян нашарил свечу, снял заслонку с печи.
— Погоди, огонь достану.
Вдруг кто-то стремительно кинулся к нему, прильнул к спине, обхватил плечи. Тиун вздрогнул.
— Не надо… не зажигай огня, — прошелестело ему в самое ухо.
Аверьян обернулся: тлеющие в печи угли осветили родное лицо — Ульяна!
— Не могу более… Мочи нету! — заговорила она сбивчивым шепотом. — На воду гляжу — тебя вижу… На огонь смотрю — ты мерещишься… Мужик меж дворов идет — мнится, будто ты… Днем да ночью об тебе все думы мои. Не живу, маюсь без тебя… Аверьян!
Он стоял, боясь шевельнуться, не веря в чудо. Вправду ли то? Ульяна ли пред ним, иль от долгих дум блазнить стало?
— Не могу более!.. Выгони, побей, жизни лиши… А ныне со мною будь! Душа истомилась без тебя… Люблю пуще жизни!..
Она подалась к Аверьяну, пошатнулась и упала бы, да он подхватил, усадил на лавку. Снял с нее волчью шубу, размотал плат. Наконец-то желанная так близко!.. В красноватом от печных углей полумраке она глядела на Аверьяна пристально и тревожно. Он зажмурился… Ее запах, давно забытый, ни с чем не сравнимый!
— Ульянушка… — прохрипел Аверьян, лишившись голоса. — Лада моя… И мне без тебя жизнь не надобна… Думал, позабыла ты…
— Тихо… тихо, не молви более, — Ульяна прижалась к нему. — Любый мой… желанный… единственный…
Душу ее разрывала сладкая боль: «Что же я делаю?.. Грех ведь… грех…» — но не было сил оторваться от любимого. Вот так бы весь век сидеть, не мысля ни о чем!
— Аверьянушка, погибаю чрез тебя… Люблю, мочи нету! Господи, прости! Не осуди!..
На дворе завывал ветер, неся легкий снег, заметая все следы. Вьюга укутывала Усолье в белый покров, будто в саван.