Как на крыльях летела домой Ульяна. Не видя переметенных тропинок, она оступалась, падала, смеясь, поднималась да поспешала дальше. Уста ее горели, по всему телу пробегала легкая дрожь. Боже! А она-то уж не чаяла этакой радости! Спит Усолье: ни души, лишь холодная луна высоко стоит на небе. Поделиться бы с кем счастьем, да нельзя… Никому нельзя молвить об том, что случилось в избе у тиуна! Сердце замирает… Грех-то какой… Сладкий грех…
Аверьян поодаль шел следом, наблюдая за Ульяной: шатается, ровно пьяная, и слышно в ночной тишине, как смеется. Ему самому хотелось закричать на весь свет: «Моя! Моя!» — но он только улыбался в бороду. Вот уж скрылась она в своем дворе. Аверьян, постояв недолго, повернул назад. И не заметил он, что следит за Ульяною пара других глаз, злобных да лукавых.
Семен-корчмарь, провертевшись полночи без сна, раздраженно укутался в шубу, вышел на крыльцо. И чего не спится?.. Душно в избе: Катерина, будь она неладна, шибко натопила. Подышать свежачком: может, сон придет? Семен притулился к столбу, потянул носом студеный воздух.
Вьюга стихла, морозит. Луна полная — далеко видать: отсюда, из-за реки, Усолье застывшим кажется. Спят все, и горя им нету, что корчмарь без сна, без отдыха мается… Ан нет! Кто-то там меж дворов пробирается. Семен вгляделся. Эх, не близко, не разобрать. А ну как разбойник в Усолье проник, воротники проглядели? А чего им — дрыхнут, поди, да ворота без запору оставили?..
Семен насторожился: ну-ка, ну-ка? Ко двору Никиты-солевара подошел, теперь ближе, получше видно: вроде баба? Чего это баба по слободе ночью бегает? А-а, знать, подарочек Приходцу подкинула? И куда ж ты, милая, от Никитова двора пойдешь? Семен подождал, но никто из того двора не появился. Зато в отдалении, на горе, мелькнула еще одна тень: двинулась в другую сторону и скоро скрылась у окраинных дворов. Замерзнув, но так и не разобрав, кто бродит ночью по Усолью, Семен вошел в избу, залез на печь и, приткнувшись к теплому боку жены, захрапел.
— Ты откуда заявилась? — Никита подозрительно уставился на жену.
Насколько могла беспечно, Ульяна, раздеваясь, пояснила:
— С Акулиною задержалась.
— Дня вам мало?
— Да мы ж бабы, чего с нас взять? Никак натолковаться не можем…
— Знать, об веселом толковали: ты вся светишься.
— Об нашем, бабьем. Так, зряшное… Ступай почивать.
— Тебя дождусь, — Никита зевнул, обнял жену. — Вместе пойдем…
Ульяна всполошилась в душе, но виду не показала, сказала ласково:
— Что ты, Никита! Ступай отдыхать, а мне еще квашонку затворить, утром-то хлебы печь. Ты ложись. Я скоро…
— Да уж, почитай, утро, — проворчал муж. — Сказываешь, не надобно вместо Иванихи бабу на поварню? А сколь она еще хворать будет? Часто неможется ей, давай позовем кого ни-то в помощь? Сама-то не успеваешь.
— Я все успею, Никитушка, не надобно никого звать. Ступай почивать, — стояла на своем Ульяна, взмолившись про себя: «Только бы не догадался! Убьет ведь!»
Отправив мужа почивать, она бросилась в поварню, сволокла заслонку с окна, уселась в уголке и мечтательно уставилась на снежные заносы, позабыв про квашонку.
Наутро Аверьян в Чердынь не поехал. Не отправился в путь ни на следующий день, ни потом. Усольцы напоминали ему, староста Клест подгонял: ехать, мол, надобно да потолковать с наместником, а то, не ровен час, осерчает. Но отмахивался Аверьян, тянул да тянул время: день за днем миновал, а тиун все не покидал Усолья. Не могли взять в толк слобожане, чего он замыслил. Аверьян же просто не мог расстаться с Ульяной.
Они виделись урывками, таясь и скрываясь ото всех. На людях друг на друга и не смотрели. Аверьян напускал на себя угрюмость, да шибко хотелось ему расхохотаться и обнять всех встречных. Только Акулине пришлось открыться. Мужу Ульяна отговаривалась, будто к лекарке-повитухе ходит, вот и поведала ей тайну свою. Та только руками всплеснула.
— Да ты чего, Ульянушка! В себе ли?!
— Ох, Акулина, ног не чую! Ровно на крыльях к нему лечу! Не осуди, помоги ты нам.
— Вразуми, Господь, рабу твою неразумную, — поклонилась повитуха божнице. — А ну как Никита сведает? Ульяна, что тогда? Ох, от мысли только одной холод пробирает…
— Боюсь того, да не могу с собою сладить… Ты поможешь нам?
— Чем же я помогу?.. Ох, грех велик — от живого мужа да к чужому бегать! Не помощница я в том…
— Акулинушка! Не сгуби! — обняла Ульяна подругу. — От тебя одно и надобно: ежели Никита спрашивать станет, подтверди, будто я у тебя и вправду была.
Акулина осуждающе покачала головой и вдруг, подскочив к двери, которую из сеней открывал Фомка, беззастенчиво вытолкала супружника во двор и, затворив избу, полушепотом заговорила: