— Ну, ты, знать, уже привез чего-нибудь? Сколь?
— Не обессудь, князь, ныне с пустыми руками прибыл.
— С пустыми?! — побагровел и тяжко задышал наместник.
— Помыслил я: чего малость повезу? — поспешил успокоить его Аверьян. — Вот как сберем все сполна, так и доставим.
— Ну и когда сберете?
— На Велик день, никак раньше-то не поспеть.
— Долго… — прикинул наместник.
— Зато сполна.
— Сполна… сполна… А куда я соль дену? На Велик день дорога расползется. Чего мне в Чердыни-то солить?.. Я вот мыслю: не сменить ли мне тиуна в Усолье? Больно ты нерасторопен.
— Воля твоя, князь, — кротко молвил Аверьян, выдержав тяжелый взгляд наместника. — Только другой менее сберет…
— Как так менее-то?
— Усольцы не всякому откроются.
— Не откроются — в темницах сгною!
— Ну, коли так, вовсе ничего не получишь.
— Ты, поди, грозишь мне, Аверьян? — нахмурился наместник и покосился на своих слуг, готовых по первому его знаку кинуться на тиуна.
— Не грожу, князь. Дело сказываю.
— Дело?.. Ну ладно… — решил наместник. — Я тут поглядел по вашим прежним росписям… Ежели в треть корма увеличите, то мне по нраву. Отправляйся в Усолье да гляди, чтоб на Велик день я все получил сполна.
Слышь? Все! А нет — не бывать тебе тиуном и свободы не видать. Ступай.
Аверьян поклонился и поспешил прочь, на улице отер мокрый лоб: о-хо-хо, тяжка служба, да не кинешь. Где ты, князь Ковер?..
Нисколько не загостившись в Чердыни, отправился тиун в Усолье, забрав с собой жену и сына. Дорогой подумал: как же теперь-то они с Ульяною видаться станут — дома Анна будет, а в сборной избе нельзя, узрит кто нито. А может, у Акулины?.. Ох, не об том думается, не до Ульяны ныне: того и гляди, князь воли лишит. Надобно убедить слобожан поднять корма, смириться с наместником. А как?..
Созвал Аверьян усольцев, рассказал им про дела чердынские. Видел, хмурятся мужики, а которые и ежатся. Знать, холодок по спине пробегает.
— Ну вот, крещены души. Сказал я наместнику, будто вы на треть корма поднимете. Своею волею решил… Хотите — казните меня; хотите — милуйте. Нельзя его ныне злить да в Усолье зазывать. Он согласен на треть-то.
— Еще бы не согласен!
— Мыслите сами, крещены души, чего делать станете. Исполните ли волю наместничью аль ослушаетесь?
Усольцы шумно заговорили. Ссориться с князем не хотелось, да еще такое об нем сведали — кровь стынет! Но и свое терять жалко. Потолковав меж собою и прикинув убытки, спросили Аверьяна:
— А ежели по-новому, то каков расклад станет?
Тиун взял свиток, начал читать:
— «Степан Клест. С одной варницы четыре сапца соли по старине, да один сапец, да треть сапца, да с полтретью… Да с мельницы три белки за Рождество добрать, да в Велик день восемь белок».
Староста хмуро кивал.
— «Никита Приходец. С трех варниц два с десятью сапцов по старине да четыре сапца вдобавок. Да с земель пашенных…»
— Эй, погоди-ка! — закричал Никита. — Неправда это! Ныне у меня только две варницы считать надобно. Все ведают, что третья изветшала, в ней мы с осени не варим. Да в остатних двух я не в полную силу варил: труба засорилась, а новую еще не наладили. С одного колодца много ль рассолу?
— Чего ты, Никита, снова супротивничаешь? Колодец-то не обмелел. Кого обхитрить замыслил? А что не в полную варил, то не наша забота. Ты сам у прежнего наместника просил с варниц брать, а не с выварки. Аль запамятовал?
— Помню, — недовольно буркнул Никита, — а соли мало…
— Не прибедняйся, — отмахнулся Аверьян. — Всем ведомо, что анбары твои ломятся. Да своих работных ты загонял: ежели б не в полную силу варил, то они бы у тебя отдыхали — чего запарились-то?
— Ты повари-ка сам, а я погляжу, как запаришься.
— Варил уж… — Аверьян недовольно оглядел собравшихся. — Вы велели расклад сказать, я сказываю. Чего перебиваете?
— Читай далее, Аверьян! — крикнули из толпы.
Тиун посмотрел на Никиту.
— Читать, что ль?
— Ну… читай. Коли порешим, я заплачу, денег, чай, хватит да соли.
— Ну и плати, а не собачься. Так… далее… — Аверьян заглянул в список.
Но продолжить он не успел: раздались истошные крики и близкий бабий вой:
— Ох, уби-и-или!.. Сгуби-и-или!.. Неча-а-а-ай!..
— Чего стряслось, крещены души? — встревожились усольцы. — Не татары ли?
Все бросились на крик: ворота Нечая Частикова были распахнуты настежь. Во дворе стояли сани с запряженной в них лошадью. Растрепанная баба — жена Нечаева — вцепилась в лежавшего в санях мужа и кричала, ровно безумная. Вокруг стояли работные Частиковых и рослые девки, дочери Нечая. Тиун протиснулся сквозь толпу, велев убрать бабу, склонился над убитым.