— Огнем стрелили. Кто?..
Он оглядел хмурых мужиков, те удрученно молчали и отводили взгляды. Аверьян возвысил голос:
— Сказывайте, у кого огнестрелы? Добром сказывайте!
— У кого?.. В Усолье нашем отродясь огнестрелов не водилось! Чего ты, Аверьян?
— Он, Нечай-то, давеча на Сылву отъехал с товаром. Знать, остяки тамошние его пограбили да убили? — предположил кто-то.
— Почто на Сылву-то! — досадливо воскликнул тиун. — Упреждал ведь я: наместник не велел! Не послушались, вот и…
Внезапно осознав страшную правду, Никита оторопело воззрился на Аверьяна.
— Так ты хошь сказать, наместничьи слуги его?.. Как же? За что?!
— Я ж вам толковал, чего ныне в Чердыни делается. Вы, знать, думали, будто я вас застращать решил? Лихие дела творятся, крещены души! Уразумейте же наконец!
Вперед выступил помощник Нечая, коренастый пермяк Гриша Юксенов, поглядел исподлобья на усольцев.
— Тиун правду сказал. Люди князя нас остановили, велели товар отдать. Нечай не хотел. Его стрелили да подручных… Меня отпустили… Всем сказать велели: дома сидите, не смейте на торговлю ездить.
— Да чего же делается, крещены души?! Неужто управы на князя не сыщем? На Москву надобно ехать, у государя защиты искать.
Аверьян с сомнением покачал головой.
— Государь мал. Чего на Москве ныне делается, еще неведомо. Придется князя послушаться, покуда он только волю свою сказывает да в Усолье не едет. Вы чего ж, хотите, чтобы он со слугами своими и здесь бесчинства учинил?
— Сражаться станем, коли сунется!
— С кем сражаться-то? С наместником государевым? Супротив великого князя пойдете? Вот уж о ту пору вас мятежниками объявят да спалят всю слободу!
Усольцы помрачнели, переговаривались:
— Тимофей Лукин на Тюменский волок с сынами уехал, чего-то давно нету…
— Демид Васильевский с товарищами тоже на Сылву подались?
— Туда…
— Ну, помогай им Господь!
— Не, Демидко уж возвернулся. Я его давеча видал.
— Где видал-то? Обознался, чай? Чего ж он на сход не пришел?
— Тихо вы, крещены души! — оборвал их Степан Клест. — Чего делать-то, Аверьян?
— Я уж вам сказал: смиритесь, покуда не шибко просит. Лиха не будите. Поостеречься надобно!
— Надобно… — согласились усольцы.
Ульяна страдала. Видеться с Аверьяном она не могла: дома у него жена с сыном, и по слободе ныне он один не ходит, все с усольцами. Озабоченные они какие-то, суетливые. Даже Никита возле тиуна трется. Чего замыслили? Вот всегда так: ежели мужики союзно да о своем пекутся, то бабам там не место — о них и не мыслят.
Ульяна посылала Сережку выведать, о чем на сходах толкуют, да то ли он не очень-то понял, то ли не открылись при нем. К Фомке приставала: чего, мол, замышляется, — но он тоже ничего путного не открыл.
Акулина пыталась ее утешить, втайне прося Господа вовсе отвратить тиуна от Ульяны.
— На что тебе, бабе, дела мужицкие? Они свое вершат, а ты не встревай.
— Забыл меня Аверьян… Разлюбил, — сокрушалась Ульяна.
— Ну, то еще неведомо, разлюбил аль нет. А ежели он забыл тебя, то и ты его из сердца выкинь. Оно и к лучшему…
— А коли не забыл? — с надеждой взирала она на повитуху.
— Ульяна, оставь его, займись ребятишками, — советовала Акулина. — Мужики получили свое да отошли, а деткам ты завсегда нужна.
Ульяна покивала головой, тяжко вздыхая. Вдруг со двора послышался детский крик:
— Тетка Ульяна! Тетка Ульяна!
В избу заполошно вбежала испуганная, запыхавшаяся Марьянка.
— Тетка Ульяна! Беги скорее на Усолку! Ваш Алешка в иордани потонул…
— Как… потонул?.. — беззвучно, враз побелевшими губами прошептала Ульяна и беспомощно посмотрела на Акулину.
Повитуха подскочила к ней, помогла подняться. Втроем они побежали креке. Ульяна оступалась, ноги ее подкашивались, руки дрожали.
— Господи, помилуй… Господи, помилуй…
У проруби толпились люди: Ульяна не различала лиц. Перед ней все расступились… Она медленно приблизилась к иордани и, не мигая, уставилась в ее черноту, надеясь разглядеть лицо сына. Ноги ослабли, Ульяна упала у обледенелого края и, протянув руки к воде, завыла. Подоспевший Никита крепко обхватил жену. Сережка, весь мокрый, стуча зубами, несмело приблизился к родителям.
— Ты чего вымок-то? — тревожно ощупал его отец.
— Алешку спасал, — хмуро глянул Сережка. — Не смог: тяжел больно. У него одежонка намокла, уволокла на дно. Батюшка, достать его надобно. Тут он, под нами…