— Ульяна… Ульянушка!.. Что же ты… что ты…
Никита силился расшевелить ее. По щекам его текли слезы, смешиваясь с речной водой, капали с бороды. Работные молча стояли вокруг. Семен-корчмарь удрученно качал головой. Никита, поискав взглядом, позвал:
— Левонтий!
— Тута я, — выступил вперед приказчик.
— Вы соль-то выносите, не мешкайте. Анбары вот-вот зальет. А я… вот… вишь… Пойду я… — он встал, подхватил тело жены и побрел к мосту.
— Налей-ка мне еще, Семен, да поболее… Не берет ныне зелье меня… Не пробирает! Забыться хочу, да не могу… — Никита горестно уронил голову на руки.
Мужики поглядывали на него с сочувствием, но близко не подходили, ожидали, покуда сам позовет. А Никита не замечал никого, сидел за столом с корчмарем, говорил с ним, да не видел и его. Мнилось ему лицо Ульяны, стояло перед глазами — хоть закрой их, хоть открой. Вот она, рядом… А руку протянешь — пусто. Как же так? Неужто никогда более не увидит он ее лицо — живое? Никогда не обнимет, не приласкает жену? За что она так-то? Его одного оставила, детишек осиротила…
— Семен, не желает ее Иона-то отпевать, — пожаловался Никита. — Молвит, нельзя… С собою, мол, порешила… Ты ведь видал, Семен, скажи, будто нечаянно она скользнула в реку-то.
— Как же я скажу? — испугался корчмарь. — Она ведь… сама… а, Никита Кузьмич?..
— Ведаю, что сама! — кивнул головой солевар. — Ты скажи, чего прошу!
— Не могу, Никита Кузьмич, не могу… — отказался корчмарь. — Что ты!.. Господа обманывать…
Помолчали. Семен сокрушенно вздыхал и все подливал да подливал в чарку солевара.
— Да, Никита Кузьмич, потерял ты жену… Такую бабу потерял! — корчмарь всхлипнул и вытерся рукавом. — А все он, Аверьян треклятый!
— Чего Аверьян? — насторожился Никита. — Чего ты давеча молвил об них? Ну-ка, сказывай!
— Дык… Аверьян ее с пути сбил…
— Ну… далее сказывай…
— Во грех ввел, в соблазн…
— Чего?! — Никита яростно схватил корчмаря за грудки. — Кого во грех ввел?
— Ульяну твою, — освобождаясь от его хватки, пробормотал Семен. — Ты, знать, не ведал? Слюбились они… Ульяна к тиуну в избу бегала…
— Брешешь! Не было того!
— Вот те крест! — Туманин усердно перекрестился.
Никита помолчал, выпил чарку взахлеб, отерся, спросил коротко:
— Когда?
— По зиме еще, до того, как корма наместник поднял, — торопливо начал разъяснять Семен.
— Ты как сведал? Возле, что ль, стоял? — горько усмехнулся Никита.
— Видал, как она от него вышла. Аверьян меня за молчание пожаловать сулил…
— Чего ж ты не смолчал? Теперь не пожалует…
— Дык и не пожаловал! Вовсе замечать перестал!
Солевар пьяно прищурился.
— А не брешешь, Семен? Может, оговорить Аверьяна замыслил? Ведаю, сам ты к Ульяне подбирался, еще когда в девках была.
— Да что ты, Никита Кузьмич! — замахал руками корчмарь. — Я ж пред образами побожился!
Никита сжал кулаки так, что костяшки побелели.
— И чего, раз у них было, иль еще видал?
— Не видал более, брехать не стану, — заверил корчмарь, да вдруг осекся, призадумался. — Погоди-ка… Ведь еще было! Тенями по Усолью бегали. Они это были! Я теперича токо уразумел! Уж и позабыл об том… Баба на двор к тебе заскочила, а мужик к Аверьянову двору пошел. Они, точно они…
— Когда то было? — насторожился Никита.
— Счас, погоди… Дык когда… На другую ночь после Крещенья и было.
— После Крещения?.. Брешешь! — уличил солевар. — Она у Акулины была, сама сказывала!
— А ты сведай, так ли, нет… — посоветовал Туманин.
— Сведаю! — твердо пообещал Никита.
— Ну, может, про Крещенье и ошибся я, — пошел на попятную корчмарь. — А об другом — правда: сам видал, как она от Аверьяна выходила.
— Так вот об каком грехе толковала! — уразумел Никита.
— Ульяна-то от того греха с собою и порешила… — подтвердил корчмарь.
Солевар вдруг поднялся, шатаясь, направился к двери.
— Эй, Никита Кузьмич, — позвал его Семен. — Куда ты? Еле на ногах стоишь! — но тот его не услышал, и Туманин махнул рукой: — А-а… Ступай!.. Перебейте друг друга. Туда вам всем дорога!..
Аверьян будто оцепенел от горя, как сведал о смерти Ульяны. Пусто в груди стало, ровно сердце вынули, в очах потемнело. Он сидел в сборной избе, обхватив голову, и, невидяще уставясь в стену, беззвучно шевелил губами. Временами он звал Ульяну, и мнилось ему, будто отвечала она.
— Ульянушка, родная… Лада моя… Нехорошо все вышло у нас, неладно случилось… Что мне без тебя делать-то? Как жить, коли жизнь не мила? За тобою в Усолку сигануть, покуда не обмелела? Иль головою в петлю?.. Ох, тошно… тошно…