Никто не заходил к тиуну, не мешал, оставив наедине с его горем. Напиться бы, да сил нету подняться, в корчму пойти…
На дворе послышались конский топот, бодрые голоса. Аверьян медленно перевел взгляд на дверь. Заскрипев, она отворилась, вошли два дюжих молодца, радостно кинулись было к тиуну.
— Аверьян! Воротились мы! Здравствуй…
Он не враз признал братьев Могильниковых, а узнав, не принялся расспрашивать, как того ожидали они. Братья удивленно переглянулись.
— Аверьян! Чего с тобою? Могильниковы мы, поплечники твои… — напомнил старший брат.
— По осени ты нас в Соль Вычегодскую отослал. Воротились мы, сведали об Никите-солеваре, как ты велел, — добавил младший.
— Ну!.. Аверьян! Чутье тебе верно подсказало: неладно с Никитою. Там, слышь-ка, у него семья была — жена молодая да брат-вдовец. Побили их, сказывают, разбойники, и Никите досталось… Только мы, порасспросив тамошних жителей, помыслили: сам Никита их порешил. Соседи сказывали, будто брат с его бабою слюбился. Мол, сами то зрели. Видать, Никита застал их, ну и… Слышь ли, Аверьян?..
Тиун безразлично кивнул и проговорил, глядя в стену:
— Поздно… До Никиты мне более нету дела…
— Как же нету? Смертоубивец он! Не ровен час, Ульяну свою порешит!
— Ульяну?.. Не порешит, — со всхлипом вздохнул Аверьян. — Нету Ульяны…
Братья опять в недоумении переглянулись.
— По домам идите. Бабы, чай, заждались… Нет! Погодите. Сперва в корчму ступайте да принесите мне полугару. Напьюсь, авось полегчает…
Братья послушно удалились, покачивая головой, и, озадаченно переговариваясь, направились к корчме.
— Чего он? Не в себе?
— Ну да, не похож на себя-то. Мы ему такую весть привезли! Нешто не заботит его, что Никита убивец?!
— Видать, не заботит. Поздно, говорит…
— А чего поздно-то? Как могли, торопились. Осерчал, поди, на заминку?
— Нет, Иван, неспроста это… Чего-то случилось в слободе.
— Давай спытаем кого ни-то.
— До корчмы дойдем — там сведаем.
В корчме Могильниковы узнали о смерти Ульяны и, враз все осознав, поторопились к тиуну, прихватив бочонок полугару.
Андрейка Клестов искал корову: отец настрого велел привести Чернуху домой. Ныне впервые после зимы отправили стадо на выгон, пощипать свежую травку. Тем же временем Сережка учил ребят стрелять из лука. Страсть хотелось и Андрейке поучиться, а тут — корова. Он забрал Чернуху из стада, не дожидаясь, покуда пастух приведет всю животину в Усолье. Но едва погнал корову с выпаса к слободе, она тут же в кусты сиганула — да в лес. Он — за нею, а Чернуха ровно ополоумела: умчалась, обдирая бока, — ищи ее теперь.
Долго бродил Андрейка по лесу, звал Чернуху. Не нашел, лишь охрип: коровы нигде не было. Стало смеркаться, он поворотил к Усолью: боязно в темном лесу!.. Но неизвестно, чего больше страшился Андрейка — леса иль грозившей ему порки. Задаст ему отец! Да ему и самому жаль Чернуху — хорошая корова, молочная. Видать, волки задрали да в чащу уволокли… Где ж ее сыщешь?
На ясном еще небе темными зазубринами проявился край острога. У отворенных ворот пламенел костер. Андрейка подошел к караулу, поздоровался. Воротники, Никита Пядыш да Иван Сосновой, узнав его, ответили:
— И ты здрав будь, малец. Откудова идешь? Ребята ваши давненько пробежали. Сережка-то и не ведал, чего с мамкою его приключилося.
Андрейка, как взрослый, степенно присел на поваленное дерево у костра, спросил:
— А чего с теткою Ульяною сделалось?
— Потонула она, малец. Ныне в Усолку сиганула… Никита ее вытащил, да уж поздно, — Пядыш вздохнул. — И какая баба справная…
— Не в себе она была после Алешкиной гибели, — пояснил Сосновой, — вот и порешила с собою-то.
— Ведомо, не в себе, — согласился Пядыш.
Андрейка посочувствовал дружку: плохо без мамки… Да своя забота тяжелее. Чего ему-то делать? Отец, чай, не помилует! Рассказал он воротникам свою беду. Те повздыхали, вспомнили страшные случаи прошлых лет: было время, скотину прямо с выгона волки уносили да собак безбожно драли.
— А ныне и вовсе волки освирепели, — молвил Иван Сосновой. — Оголодали, чай, за зиму? Да вроде зима-то не лютая была…
— Давеча Андрей Сыч лося обглоданного нашел, сам сказывал… Как они лося-то завалили? — подивился Пядыш.
— И то: лето, почитай, токо-токо началось, когда еще озимь нальется… — невпопад молвил Сосновой.
— А волкам чего? Им не зерно жрать, — тут же отозвался Пядыш. — Не боязно тебе, Андрейка, по лесу-то одному?