Князь сам приехать не пожелал, прислал доводчика со слугами — розыск учинить. Те порасспросили усольцев, пригрозили судом, получили немалое отступное да отправились восвояси. Доложили наместнику: мол, сам Аверьян с собою порешил, а отчего — неведомо. Может, испугался его, княжьего, гнева за недобор иль еще чего? Наместник поначалу взъярился было, но, помыслив, взял у доводчика усольское отступное и повелел привезти еще столько же. И, когда получил все сполна, посетовал на потерю доброго слуги, посадил в Усолье нового тиуна да позабыл о прежнем, как и не было его.
Положили Ульяну с Аверьяном рядышком в одной могиле, за околицей, у дороги. Никита хотел было воспротивиться: нельзя, мол, их вместе-то, — да попустился. Акулина, вытирая слезы ладонью, обнимала плачущую Верочку и насупленного Сережку. Покивала, всхлипывая:
— Оно и ладно… Пускай хоть теперь рядом будут…
Никита мрачно наблюдал, как забрасывают могилу, тяжело вздохнул. Он не смог настоять на своем. Уперся поп Иона, никакие посулы не помогли: нельзя да нельзя самоубийц во святую землю класть. Лежат вот теперь на позор: у дороги, без покаяния помершие да без обряду схороненные. Каково-то им?
Никита вдруг позавидовал Аверьяну: сумел с собою порешить, чтобы с Ульяною не расстаться. Видать, шибче любил, чем он, муж венчанный? Ну, ладно, пусть вместе лежат, упокоятся, коли смогут… А ему, Никите, жить надо, не приспело покуда его время.
Работные, выровняв холмик, обложили его дерном. Остановились в нерешительности.
— Никита Кузьмич, крест-то ставить?
— Ставьте, чего пытаете? — мрачно отозвался Никита. — Заготовлен ведь.
— Так вроде как сами они… Иона сказывал…
— Ставьте крест! Того Иона запретить не может! Я велю! — взъярился солевар.
Работные, боясь перечить, поспешно начали устанавливать крест. Никита, глянув на могилу в последний раз, подозвал детей и пошагал в Усолье.
Сережка сердился: почто его матушку, ровно собаку, за околицей схоронили? В отместку он залепил конским катыком в спину попу Ионе. Никита за этакое оттрепал сына за вихры, да после, горько повздыхав, принялся разъяснять:
— Самоубивец, Сергей, бежит от страданий, посланных ему Господом, — а это грех немалый. Удавленник да утопленник не сыщут спасения в другой жизни, потому во святой земле никак нельзя таких хоронить. Так поп Иона молвил.
Сережка остался, однако, при своем мнении. Украдкой, в сумерках, он ходил на могилу матери и поливал холмик святой водой, шепча при том молитвы — все, какие ведал.
Мишка, сопровождавший дружка, опасливо шептал:
— Сережка, грех ведь то! А ну как сведают? От церкви отлучат!..
— Не отлучат, — уверенно заявлял тот, — коли ты, Мишка, не проболтаешься. А и сведают — выпорют, да и только.
— Выпорют… Больно, чай… — плаксиво канючил Мишка.
— То ж матушка моя… С твоей бы этак-то…
Мишка представил, что его большой грудастой мамки Варвары вдруг не стало. В носу защипало… Пронеси, Господи! Он начал скоро креститься.
— То-то же, — поглядел на него Сережка. — Эх ты, Мишаня… Тошно мне без матушки…
Мишка хохотнул:
— Чай, не дитятко малое!..
И тут же получил оплеуху:
— Дурень!
Потирая ушибленное место, Мишка протянул с обидой:
— За что ты меня-то бьешь? Я не виноват, что мамка твоя померла… И что тута ее положили. Поливай могилу святой водою, сколь хошь, а покою им все одно не будет.
Сережка, прикусив губу, кивнул:
— Батюшка тоже про непокой сказывал. Неужто и вправду плохо матушке на том свете? Чего-то придумать надобно.
— Чего ж ты придумаешь? — сочувственно вздохнул Мишка. — Чай, не Господь Бог…
Поразмыслив, через несколько дней Сережка собрался, взял котомку, положил в нее краюху хлеба, вооружился луком со стрелами да исчез из Усолья. Вечером, уже в сумерках, Никита хватился сына, дружков его поспрашивал, да никто не ведал, куда Сережка сгинул. Солевар страшился: не случилось ли с ним что недоброе? Одного сына потерял, жену, теперь старший сын пропал… За что ему такое? Чем он Бога прогневил? Знать, за давнюю Ольгину да Иванову кровь ныне терпит? Никита, как затравленный зверь, метался по своему двору, заходил в избу и тут же выскакивал на крыльцо, с его высоты оглядывал окрестности. Окна Софийской церкви слабо светились в темноте. Никита, вдруг решившись, пошел исповедаться попу Ионе: во грехах покаяться, любое наказание принять, только б сына вернуть.